Аннотация

Когда Хорус пал, его сыны пали вместе с ним. Лунные Волки — сломленный легион, раздираемый соперничеством и преследуемый прежними союзниками, рассеялся по всему пространству Ока Ужаса. Что касается Абаддона, величайшего из последователей магистра войны, то о нем ничего не слышали уже долгие годы. Но когда тело Хоруса исчезает из мавзолея, союз легионеров отправляется на поиски бывшего Первого капитана, чтобы убедить его принять собственный жребий и продолжить то, что начал Хорус.

Аарон Дембски-Боуден

КОГОТЬ ХОРУСА

ПЕРВАЯ КНИГА

о Черном Легионе

Идет сорок первое тысячелетие. Вот уже более ста веков Император неподвижно восседает на Золотом Троне. По воле богов он стал лидером всего человечества, а с мощью своих неутомимых армий — повелителем миллионов миров. Его тленная оболочка незримо подпитывается энергией изобретений, дошедших из Темной Эры Технологий. Он — Владыка Империума, которому ежедневно приносят в жертву тысячи душ, поэтому он никогда не умрет до конца.

И в этом бессмертном состоянии Император несет свою бдительную стражу. Могущественные флоты курсируют в зараженных демонами миазмах варпа, на этой единственной тропе, соединяющей далекие звезды. Их путь освещает Астрономикон, физическое воплощение воли Императора. Громадные армии сражаются в бесчисленных мирах с его именем на устах. Величайшими из его солдат стали Адептус Астартес, космические десантники, генетически модифицированные супервоины. У них есть и братья по оружию — Имперская Гвардия и бесчисленные планетарные защитные силы, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но даже при всей своей громадной численности они едва ли смогут сдержать натиск извечной угрозы чужих, еретиков, мутантов и еще более ужасных врагов человечества.

Быть человеком в такие времена означает быть песчинкой в громадной пустыне. Это значит жить под властью самого кровавого и жестокого режима из всех существующих. Нужно забыть о власти технологии и науки, ведь уже многое было потеряно и никогда не возродится. Забыть обещания прогресса и разума. Во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, есть лишь бойня и смех ненасытных богов.

Действующие лица

В алфавитном порядке

Анамнезис

Усовершенствованный машинный дух, управляющий боевым кораблем «Тлалок». Рожден в Кузнице Церера на Священном Марсе.

Ашур-Кай Кезрема, Белый Провидец

Воин XV легиона, рожден на Терре. Колдун группировки Х а Шерхан, провидец пустоты на боевом корабле «Тлалок».

Валикар, Резаный

Воин IV легиона, рожден на Терре. Страж мира-фабрики Галлиум, а также командир боевого корабля «Тан».

Гира

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Искандаром Хайоном.

Джедхор

Воин XV легиона, рожден на Терре. Жертва Рубрики Аримана.

Искандар Хайон

Воин XV легиона, рожден на Просперо. Колдун группировки Х а Шерхан, а также командир боевого корабля «Тлалок».

Кадал Орлантир

Воин III легиона, рожден на Кемоше. Сардар группировки 16-й, 40-й и 51-й рот Детей Императора, а также командир боевого корабля «Элегия совершенства».

Кераксия

Адепт Механикум, рождена на Священном Марсе. Правительница мира-фабрики Галлиум, а также Госпожа Ореола Ниобии.

Куревал Шайрак

Воин XVI легиона, рожден на Терре. Воин группировки Дурага-каль-Эсмежхак, один из юстаэринцев.

Леорвин Укрис, Огненный Кулак

Воин XII легиона, рожден на Высадке Нувира. Предводитель группировки Пятнадцать Клыков, а также командир боевого корабля «Челюсти белой гончей».

Мехари

Воин XV легиона, рожден на Просперо. Жертва Рубрики Аримана.

Нефертари

Эльдарская охотница, Чистокровная Коморры. Подопечная Искандара Хайона.

Оборванный Рыцарь

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Искандаром Хайоном.

Саргон Эрегеш

Воин-жрец XVII легиона, рожден на Колхиде. Капеллан ордена Медной Головы.

Телемахон Лирас

Воин III легиона, рожден на Терре. Младший командир группировки 16-й, 40-й и 51-й рот Детей Императора, а также командир боевого корабля «Опасность экстаза».

Токугра

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Ашур-Каем Кезремой.

Угривиан Каласте

Воин XII легиона, рожден на Высадке Нувира. Солдат группировки Пятнадцать Клыков.

Фабий, Прародитель

Воин III легиона, рожден на Кемоше. Бывший Главный апотекарий Детей Императора, командир боевого корабля «Прекрасный».

Фальк Кибре, Вдоводел

Воин XVI легиона, рожден на Хтонии. Вожак группировки Дурага-каль-Эсмежхак, а также командир боевого корабля «Зловещее око». Бывший командир юстаэринцев.

Цах'к

Мутант («homosapiensvariatus»), рожден на Сорциариусе. Смотритель стратегиума на борту «Тлалока».

Царственный

Солнечный Жрец, Воплощение Астрономикона, рожден волей Бога-Императора.

Эзекиль Абаддон

Воин XVI легиона, рожден на Хтонии. Бывший Первый капитан Сынов Хоруса, бывший Верховный Вожак юстаэринцев. Командир боевого корабля «Дух мщения».

Две минуты до полуночи

999. М41

Началу предшествовал конец.

Я говорю, а перо тихо скребет по пергаменту, исправно записывая каждое мое слово. Этот мягкий звук кажется почти уютным. Мой писец пользуется чернилами, пером и пергаментом — старомодно и почти забавно.

Мне неизвестно его подлинное имя, неизвестно даже, сохранил ли он имя. Я несколько раз спрашивал его об этом, однако ответом был лишь скрип пера. Возможно, у него есть лишь серийный код. Подобное не редкость.

— Я буду звать тебя Тотом, — обращаюсь я к нему.

Он никак не реагирует на учтивость. Я рассказываю, что так звали древнего и прославленного просперского писца. Он не отвечает. Представьте, как я разочарован.

Не знаю, как он выглядит. Мои заботливые и милосердные хозяева ослепили меня, приковали к каменной стене и предложили исповедаться в своих грехах. Мне не хочется называть их пленителями, поскольку я появился среди них без оружия и сдался без сопротивления. Термин «хозяева» представляется более справедливым.

В первую ночь они лишили меня первого и шестого чувств, оставив слепым и бессильным во мраке.

Итак, мне неизвестно, как выглядит мой писец, однако я могу предположить. Это сервитор, который не ведает сомнений, как и миллионы прочих. Я слышу биение его сердца. Оно бесстрастно, словно размеренное тиканье метростандарта музыканта. Когда он двигается, киборгизированные суставы стрекочут и пощелкивают, вдохи и выдохи с механической размеренностью срываются с вялых губ. Ни разу не слышал, чтобы он моргнул. Скорее всего, его глаза заменены аугметикой.

Чтобы начать подобное повествование, требуется честность, и только эти слова кажутся истинными. Началу предшествовал конец. Так погибли Сыны Хоруса. Так вознесся Черный Легион.

История Черного Легиона начинается со штурма Града Песнопений. Именно там все изменилось, именно там сыны нескольких легионов отбросили былые цвета и впервые отправились на битву в черном. И все же для этой истории нужен контекст. Давайте начнем с Войн легионов и поисков Абаддона.

Со временем записи о той эре в анналах имперской истории пострадали, как это обязательно бывает со всеми воспоминаниями, а подробности исказились, сделав летопись смехотворной. Это была эпоха относительного покоя и процветания. Пламя Ереси подернулось слоем пепла, и империя человечества неоспоримо властвовала над Галактикой.

Немногие уцелевшие архивы, зафиксировавшие хоть какие-то детали того «золотого века», взывают к нему почтительным шепотом — а хронометры все тикают, приближая полночь этого последнего, темного тысячелетия.

Если можете, представьте себе эти владения. Единая и непобедимая империя, раскинувшаяся среди звезд, — враги уничтожены, предатели истреблены. Любой, кто возвышает голос против поклонения «божественному» Императору, несет наивысшее наказание, расплачиваясь жизнью за грех богохульства. Все породы ксеносов в имперском пространстве выслеживаются и вырезаются с беспощадной безнаказанностью. Человечество обладает той мощью, которой ему недостает теперь. Подлинный упадок межзвездного царства Императора еще не начался.

И все же осталась опухоль. Империум не уничтожил своих врагов. Не до конца. Он просто забыл о них. Забыл о нас.

Впервые за долгую историю человечества мир был построен на горделивом невежестве, которое следует за победой, доставшейся слишком горькой ценой. Уже спустя считаные поколения после того, как пылала галактика, Ересь и последовавшее за ней Очищение начали уходить в легенды.

Верховные Лорды Терры — те видные деятели, кто правил от имени павшего Императора — думали, будто нас больше нет. Думали, что мы сокрушены или погибли в позорном изгнании. Между собой они распространяли истории о том, что мы низвергнуты в загробный мир и вечно терзаемся в Великом Оке. В конце концов, какой смертный может выжить в величайшем варп-шторме, когда-либо прорывавшемся в реальность? Губительный вихрь в центре Галактики обеспечил удобный способ казни — бездну, куда новое царство могло сбрасывать изменников.

В те первые дни крепость, которой предстояло стать военным миром Кадия, представляла собой всеми забытый аванпост из холодного камня. Она не нуждалась в громадном боевом флоте для патрулирования своих галактических владений, а население ее было избавлено от своей нынешней участи. Сейчас губернаторы-милитанты скармливают людей мясорубкам Имперской Гвардии, которые поглощают детей и выплевывают наружу солдат, обреченных на смерть.

В ту забытую эпоху Кадии не было нужно ничего из этого, ведь ей почти ничто не угрожало. Империум был силен, потому что его враги больше не поднимали клинков для свержения ложного Императора.

У нас были иные войны. Мы сражались друг с другом. Это были Войны легионов. Они бушевали по всему Оку с яростью, которая заставляла вспоминать о Ереси со смехом.

Мы забывали Империум в той же мере, что Империум забывал нас, хотя со временем наши битвы начали выплескиваться в реальное пространство. Нашей вражде стало тесно в самой преисподней.

Я пообещал открыть все, и я человек слова, несмотря на те прегрешения, которыми, по мнению моих тюремщиков, запятнана моя душа. Взамен они пообещали мне столько чернил и пергамента, сколько понадобится для записи моей исповеди. Они распяли меня, зная, что это мне не повредит. Лишили мою кровь чародейства и вырвали глаза из глазниц. Но мне не нужны глаза, чтобы диктовать эту хронику. Все, что мне нужно, — терпение и небольшая слабина цепей. Я — Искандар Хайон, рожденный на Просперо. На низком готике Уральской области Терры «Искандар» произносят как «Сехандур», а «Хайон» как «Кайн».

Среди Тысячи Сынов я известен как Хайон Черный — за свои прегрешения против нашего рода. Войска магистра войны зовут меня Сокрушителем Короля — магом, который поверг Магнуса Красного на колени.

Я — предводитель Х а Шерхан, лорд Эзекариона и брат Эзекиля Абаддона. Я проливал вместе с ним кровь на заре Долгой Войны, когда первые из нас стояли закованными в черное в лучах восходящего красного солнца.

Каждое слово на этих страницах — правда.

Позором с тенью преображены,

В черном и золоте вновь рождены.

Часть первая

ДЬЯВОЛЫ И ПЫЛЬ

Глава 1

КОЛДУН И МАШИНА

Долгие годы, предшествовавшие Битве за Град Песнопений, я не ведал страха, поскольку мне было нечего терять. Все, чем я дорожил, обратилось в пыль на ветрах истории. Вся истина, ради которой я сражался, теперь стала не более чем праздными философствованиями, которые изгнанники нашептывают призракам.

Все это меня не особенно злило и не погружало в меланхолию. За столетия я усвоил, что лишь глупец пытается бороться с судьбой.

Оставались только кошмары. Мой дремлющий разум получал мрачное удовольствие, возвращаясь к Судному Дню, когда по улицам пылающего города с воем бежали волки. Всякий раз, когда я позволял себе уснуть, мне снился один и тот же сон. Волки, постоянно волки.

Адреналин рывком выдрал меня из дремоты. Мышцы ныли от молочной кислоты, руки дрожали, а кожа покрылась холодными кристалликами пота. Протяжные вопли последовали за мной в дневной мир, угасая в металлических стенах моей медитационной камеры. Бывали ночи, когда этот вой отдавался в моей крови — я ощущал, как он движется по венам, отпечатавшись в генокоде. Пусть волки и были всего лишь воспоминанием, но они охотились с упорством, превосходящим ярость.

Я дождался, пока они растворятся в гуле корабля вокруг. И только потом поднялся. Хронометр показывал, что я проспал почти три часа. После тринадцати дней бодрствования даже урывки сна были желанной передышкой.

На настиле пола моей скромной спальни лежала, отдыхая и внимательно наблюдая, волчица, которая не была волчицей. Ее белые глаза, бесцветные, словно безупречные жемчужины, следили за тем, как я встаю. Когда спустя мгновение зверь поднялся, его движения были неестественно плавными, словно независимыми от мышц и сухожилий. Волчица двигалась не так, как настоящие волки, даже не как волки, что преследовали меня в снах. Она двигалась, словно призрак, натянувший на себя волчью шкуру.

По мере приближения к существу оно все меньше походило на подлинного зверя. Когти и зубы были словно отлиты из черного стекла. В сухой пасти не было слюны, и волчица никогда не моргала. От нее пахло не плотью и шерстью, а дымом пожарища — вонь пепелища моего родного мира.

«Хозяин», — пришла мысль волчицы. На самом деле, это было не слово, а понятие, знак подчинения и привязанности. Впрочем, человеческий — и постчеловеческий — разум инстинктивно воспринимает подобное как язык.

«Гира», — отправил я в ответ телепатическое приветствие.

«Ты спишь слишком громко, — сообщила она. — Я славно наелась в тот день. Последние вздохи рожденных на Фенрисе. Треск белых костей и пряный вкус мозга внутри. Пощипывание благороднейшей крови на языке».

Ее веселье развеселило и меня. Ее самоуверенность всегда была заразительной.

— Хайон, — разнесся по комнате тусклый нечеловеческий голос.

В нем совершенно отсутствовали как эмоции, так и признаки пола.

— Мы знаем, что ты проснулся.

— Так и есть, — заверил я пустоту.

Под кончиками пальцев была темная шерсть Гиры. Она казалась почти что реальной. Пока я почесывал волчицу за ушами, она не обращала на это внимания, не проявляя ни удовольствия, ни раздражения.

— Иди к нам, Хайон.

В тот момент я не был уверен, что готов для этой встречи.

— Не могу. Я нужен Ашур-Каю.

— Мы фиксируем интонационные сигнификаторы, которые указывают на обман в твоем ответе, Хайон.

— Это потому, что я тебе лгу.

Никакого ответа. Тем лучше.

— Что там с уровнем энергии в предкамерах, подключенных к хребтовым магистралям?

— Изменений не зафиксировано, — заверил меня голос.

Жаль. Впрочем, не удивительно, учитывая режим энергосбережения на корабле. Я встал с плиты, которая служила мне ложем, и помассировал саднящие глаза большими пальцами. Сон не освежил меня. Из-за истощения энергоресурсов «Тлалока» освещение отсека было тусклым — в точности как в те годы, когда я, тизканский мальчишка, читал пергаменты при свете переносной светосферы.

Тизка, некогда именуемая городом Света. В последний раз я видел родной город во время бегства, когда на обзорном экране оккулуса уменьшался горящий Просперо.

В какой-то мере Тизка продолжала существование в новом родном мире легиона — Сорциариусе. Я посещал его, затерянный в глубинах Ока, несколько раз, но мне никогда не хотелось там остаться. Многие из братьев чувствовали то же самое — по крайней мере, редкие счастливчики, чей разум остался нетронут. В те бесславные дни Тысяча Сынов в лучшем случае представляли собой разобщенное братство. В худшем же они вообще забывали о том, что значит быть братьями.

А что же Магнус, Алый Король, некогда вершивший суд над своими сыновьями? Наш отец сгинул в метаморфозах Великой Игры, ведя Войну Четырех богов. Его устремления были эфирны и призрачны, а амбиции его сынов все еще оставались мирскими и смертными. Все, чего нам хотелось, — выжить. Многие из моих братьев продавали свои знания и боевое чародейство крупнейшим из игроков в сражающихся легионах, ведь на наши таланты всегда был спрос.

Даже среди мириада миров, купающихся в энергиях Ока, Сорциариус отличался особенной неприветливостью. Все его обитатели жили под пылающим небом, которое лишало смысла понятия день и ночь, и где в непрестанном хороводе кружились терзаемые мукой мертвецы. Я видел Сатурн в той же системе, что и Терра, а также планету Кельмаср, которая вращается вокруг белого солнца Клово. Обе планеты окружали кольца из камней и льда, выделявшие их среди небесных собратьев. У Сорциариуса было такое же кольцо — призрачно-белое на фоне бурлящего лилового пространства Ока. Оно состояло не изо льда или скал, а из вопящих душ. Мир изгнания Тысячи Сынов в буквальном смысле венчала корона из завывающих призраков тех, кто погиб из-за величайшей лжи.

По-своему это было красиво.

— Иди к нам, — послышался механический голос из настенных вокс-динамиков.

Почудилась ли мне легкая примесь мольбы в мертвенной интонации? Это обеспокоило меня, хотя я и не мог сказать, почему.

— Лучше не стоит.

Я направился к двери. Гире не требовалась команда идти следом. Черная волчица неслышно шагала за мной. Белые глаза наблюдали, обсидиановые когти щелкали и скрежетали по палубе. Иногда — если бросить взгляд в нужный миг — тень Гиры на стене казалась чем-то высоким с рогами и крыльями. В иные моменты моя волчица вообще не отбрасывала тени.

За дверью стояли на часах двое стражей. Оба были облачены в кобальтово-синий керамит с бронзовой отделкой, а шлемы отличались высокими хельтарскими плюмажами, которые напоминали о просперской истории и древних ахцтико-гиптских империях Старой Земли. Как я и ожидал, оба повернули головы ко мне. Один, мрачный, словно храмовая горгулья, даже удостоил меня медленным приветственным кивком. Когда-то такое проявление жизни раздразнило бы меня призраком ложной надежды, но теперь я избавился от подобных заблуждений. Мои сородичи давно сгинули, их убила гордыня Аримана. Их место заняли эти рубрикаторы, не-мертвые пепельные остовы.

— Мехари. Джедхор, — приветствовал я их по имени, несмотря на всю бессмысленность этого.

«Хайон». Мехари смог передать имя, однако это было проявлением простого и безличного повиновения, а не подлинного узнавания.

«Прах, — передал Джедхор, тот, кто кивнул мне. — Все — прах».

«Братья», — ответил я рубрикаторам.

Когда я пытался взглянуть на них вторым, куда более острым зрением, это сводило с ума: ведь в керамитовых оболочках, в которые они обратились, таилась как жизнь, так и смерть. Я потянулся к ним — не физически, а робким усилием психического восприятия. С таким же напряжением мы вслушиваемся тихой ночью в звук отдаленного голоса.

Я ощущал близость их душ, в точности как в те времена, когда они ступали среди живых. Однако внутри доспехов был лишь пепел. Вместо памяти в их сознании плавал туман.

В Джедхоре я почувствовал крошечный тлеющий уголек воспоминания: вспышка белого пламени, которая затмевает все остальное и длится не дольше мгновения. Так умер Джедхор. Так умер весь легион. В беснующемся огне.

Хотя в разуме Мехари порой вспыхивали такие же проблески памяти, в тот день я ничего в нем не почувствовал. Второй рубрикатор замер в величественной позе стража, сжимая болтер и глядя на меня бесстрастным Т-образным визором шлема.

Я не раз пытался объяснить парадокс живых мертвецов Нефертари, но мне всегда недоставало верных слов. В последний раз, когда мы беседовали на эту тему, это выглядело особенно беспомощно.

— Они там и не там, — говорил я ей. — Оболочки. Тени. Не могу объяснить это тому, у кого нет второго зрения. Это все равно что пытаться описать музыку родившемуся глухим.

В тот момент Нефертари провела своей когтистой перчаткой по шлему Мехари, и ее хрустальные ногти царапнули одну из неподвижных красных глазных линз. Ее кожа была белее молока, светлее мрамора, достаточно прозрачной, чтобы смутная паутина вен просвечивала под резко очерченными скулами. Она и сама выглядела полумертвой.

— Ты это объяснишь, — отозвалась она с холодной, нечеловеческой улыбкой, — если скажешь, что музыка — это голос эмоций, которые музыкант посредством искусства передает зрителям.

И ответил на эту изящную шпильку кивком, но больше ничего не сказал. Мне не доставляло удовольствия делиться подробностями проклятия братьев даже с ней, не в последнюю очередь потому, что на мне лежала часть вины за их судьбу. Это я пытался помешать Ариману в последний раз бросить кости.

Это я потерпел неудачу.

Привычный укол смешанного с виной раздражения вернул меня в настоящее. Рядом со мной зарычала Гира.

«За мной», — приказал я двум рубрикаторам.

Команда с треском пронеслась по психической нити, соединявшей нас троих, и их подтверждение откликнулось гулкой пульсацией. Мехари и Джедхор двинулись следом, глухо стуча подошвами по палубе.

В длинном проходе, ведущем на мостик, зашипел и ожил еще один вокс-динамик.

— Иди к нам, — произнес он.

Снова тот же монотонный призыв, манивший меня в глубь холодных коридоров корабля.

Я посмотрел прямо на один из бронзовых акустических приемников, которые испещряли сводчатые стены основного хребтового коридора. Этому придали форму улыбающейся погребальной маски андрогина.

— Зачем? — спросил я.

Из динамиков по всему кораблю шепотом раздалось признание — всего лишь очередной голос в хоре призраков:

— Потому что нам одиноко.

Жизнь на борту «Тлалока» была контрастна и противоречива, как и на всех имперских кораблях, выброшенных на берега Преисподней. В Великом Оке существовали как участки стабильности, так и турбулентные потоки, и корабли, заходившие в пространство Ока, в конечном счете починялись такому же нерегулярному ритму.

В этом царстве мысль становится реальностью, если иметь силу воли, достаточную, чтобы вызвать нечто из ничто варпа. Если смертный чего-то жаждет, варп зачастую дает ему это, хотя лишь в редких случаях не просит заплатить нежданную и непомерную цену.

После того как слабейшие покончили с собой, будучи не в силах совладать с собственным взбунтовавшимся воображением, на хаосе обломков начала возводиться иерархия экипажа. В сводчатых залах «Тлалока» общество вскоре перестроилось по принципу деспотичной меритократии. Те, кто был мне наиболее полезен, возвышались над теми, кто не был. Вот так просто.

Многие в экипаже были людьми, захваченными в рабство во время набегов в ходе войн легионов. Ниже них стояли сервиторы, а выше — звероподобные мутанты, урожай генных хранилищ Сорциариуса. Ночь за ночью по коридорам разносилось эхо их рева, сопровождавшего ритуальные схватки. Они сражались на нижних палубах, где смердело звериной шерстью и потом.

Чтобы добраться до Анамнезис, ушло почти два часа. Два часа переборок, медленно, со скрежетом открывающихся в режиме энергосбережения. Два часа трясущихся подъемных платформ. Два часа темных коридоров и песни варпа, терзающей металлические кости корабля. Когда корабль рассекал наиболее плотные из волн Ока, все хищное тело «Тлалока» натужно скрипело и по нему проходила дрожь.

Снаружи бушевал шторм. Нам редко приходилось реактивировать поле Геллера внутри Ока, однако эта область была больше варпом, чем реальностью, и за нами пылал океан демонов.

Я не обращал внимания на мелодию варпа. Прочие в нашем отряде утверждали, что во время самых жестоких бурь слышат голоса — голоса союзников и врагов, предателей и преданных. Я ничего подобного не слышал. По крайней мере, голосов.

Гира следовала за нами, периодически исчезая в тенях по собственной прихоти или из-за соблазна на что-то поохотиться. Моя волчица исчезала во мраке и возникала где-то еще из другой тени. Каждый раз, когда она сливалась с пустотой, незримые связывающие нас узы чуть ощутимо дрожали.

Мехари и Джедхор, напротив, вышагивали в безмолвном согласии. Я находил в их обществе мрачное удовлетворение. Они были надежными и верными спутниками, пускай и неважными собеседниками.

Порой я обнаруживал, что разговариваю с ними, как будто они до сих пор живы, обсуждаю свои планы и отзываюсь на их стоическое молчание так, словно слышу ответ. Я гадал, как расценили бы мое поведение еще способные дышать сородичи на Сорциариусе и страдает ли кто-либо еще из братьев подобной слабостью.

Чем дальше мы уходили в глубь корабля, тем меньше он напоминал овеянную скорбью крепость и тем сильнее — трущобы. Аппаратура становилась все более ветхой, а обслуживавшие ее люди — все более жалкими. Когда я проходил мимо, они кланялись. Некоторые плакали. Кое-кто разбегался, словно паразиты на свету. Им всем хватало ума не заговаривать со мной. Я не питал к ним особой ненависти, однако из-за постоянного зуда их мыслей рядом с ними неприятно было находиться. Они вели бессмысленную жизнь во тьме, рождаясь, живя и умирая рабами непонятных им господ на непонятной войне.

Нижние палубы опустошали циклы эпидемий. Во время большей части наших набегов мы просто охотились на рабов, чтобы пополнить ряды неквалифицированной рабочей силы. Раз в несколько десятилетий требовалось атаковать другой легион, чтобы заполнить палубы экипажа после очередной заразы, порожденной Оком. Око Ужаса было неласково к немощным и слабовольным.

Когда я добрался до просторных, связанных между собой помещений Внешнего Ядра, вокруг появилось некое подобие порядка. Громадные залы были заполнены сервиторами и облаченными в рясы культистами Бога-Машины. Все они суетились вокруг лязгающей машинерии, выстроившейся вдоль стен, прикрепленной к потолку и установленной в гнездах, вырезанных в полу. Здесь нам предстал обнаженный мозг «Тлалока», с венами из композитных кабелей и витых проводов и плотью из ветшающих черных стальных машин и ржавеющих железных генераторов.

Однозадачные рабочие бригады по большей части не обращали внимания на появление своего господина, хотя культисты-надсмотрщики кланялись и расшаркивались так же, как людское стадо на верхних палубах. Я ощущал их нежелание склоняться перед властью, которая не разделяет их трепета перед Омниссией, однако я не был к ним жесток. Пребывая здесь, они могли служить нуждам самой Анамнезис, а такой чести алкали многие в Машинном Культе.

Лишь немногие выражали искреннее почтение, приветствуя командира корабля. Однако их уважение не имело для меня значения. Меня не заботили и те, кому его недоставало. В отличие от неквалифицированных людей-чернорабочих, также влачивших жизнь без солнца в чреве корабля, у этих жрецов были более неотложные обязанности. Им некогда было простираться ниц перед владыкой, уделяющим им очень мало внимания. Я позволял им спокойно трудиться, а они отвечали мне таким же вежливым равнодушием.

В каждом зале над сгорбленными жрецами и шаркающими сервиторами высились несколько роботов-часовых: человекоподобных кибернетических воинов типов «Таллакси» и «Бахарат». Все они стояли неподвижно, свесив головы и опустив оружие. Как и сервиторы, неактивные роботы не замечали нашего перехода из Внешнего Ядра во Внутреннее.

Внутреннее Ядро представляло собой один отсек, отрезанный от остального корабля серией герметичных люков. Туда имели доступ лишь высшие чины экипажа. Автоматические лазерные турели неохотно ожили, со скрипом выдвинувшись из гнезд в стенах и отслеживая наше приближение по подвесной палубе. Я сомневался, что энергии для стрельбы хватит больше чем половине из них, — однако зримое доказательство того, что управляющий «Тлалоком» машинный дух все еще придерживается определенных стандартов, ободряло.

Вход во Внутреннее Ядро отличался вычурной отделкой, почти как дворцовые врата. Сами двери представляли собой огромные плиты темного металла, на которых были выгравированы свивающиеся тела просперских змей. Змеи высоко держали гребнистые головы и широко раскрывали пасти, чтобы пожрать двойное светило.

Единственным стражем здесь был еще один автомат «Бахарат»: четыре метра механических мускулов и металлической мощи, вооруженные наплечными роторными пушками. В отличие от тех, что были во Внешнем Ядре, этот оставался активен. Из сочленений доспеха все еще доносился шум поршней, а оружейные установки гудели от заряда.

Безликое забрало киборга равнодушно и оценивающе уставилось на меня, после чего массивные железные лапы машины сделали шаг в сторону. Робот не заговорил. Здесь почти никто не говорил. Все общались при помощи пакетов шифрованного машинного кода.

Я прижал руку к одной из огромных скульптур — ладонь накрыла лишь одну чешуйку на шкуре левой змеи — и направил сквозь запертые врата мгновенный мысленный импульс.

«Я здесь».

Под нестройный хор лязгающих засовов и дребезжащих механизмов первая из семи переборок с натугой начала открываться.

Машинный дух — воплощение важнейшего из союзов: прямой связи между человечеством и Богом-Машиной. Для техножрецов марсианского Механикум — того более чистого и достойного института, что предшествовал закосневшему Адептус Механикус, — нет формы существования священнее, чем это божественное слияние.

Тем не менее большинство машинных духов — примитивные и ограниченные создания. Их производят из разномастных биологических компонентов, сохраняющих подобие жизни с помощью химических растворов, а затем подчиняют системам, с которыми им придется вечно работать по воле загруженных программ. В империи, где искусственный интеллект является верхом ереси, создание машинных духов сохраняет в ядре любого автоматизированного процесса живую человеческую душу.

Вершиной этой технологии обычно считаются боевые машины легионов космодесанта и культов Марса, которые позволяют воинам после увечья и смерти продолжать сражаться внутри бронированной оболочки кибернетического полководца. Ступенью ниже находятся вспомогательные системы целенаведения боевых танков и десантно-штурмовых челноков, а сразу за ними следуют второстепенные когнитивные устройства боевых кораблей размером с Хорусод, бороздящих пустоту.

Однако существуют и иные шаблоны. Иные вариации на тему. Не все изобретения равнозначны.

«Я здесь», — передал я за врата.

Я почувствовал, как биологические компоненты машинного духа ворочаются в своей цистерне с холодной аква витриоло, запуская в ответ последовательность действий подчиненной системы. Спустя мгновение двери Внутреннего Ядра начали Ритуалы Открытия.

Сущность в сердце корабля, известная как Анамнезис, ждала. У нее это очень хорошо получалось.

«Стоп», — передал я братьям безмолвный приказ.

Мехари и Джедхор мгновенно замерли, низко держа болтеры.

«Убейте всякого, кто попытается войти». Излишнее распоряжение — никому бы не удалось войти во Внутреннее Ядро без дозволения Анамнезис — однако призрачные остатки личности, оживлявшие доспех Джедхора, выдали неуверенный ответный сигнал. Мехари все еще безмолвствовал. Его молчание меня не тревожило — периоды активности и тишины сменялись друг другом, словно непредсказуемые приливы.

Получив команду, оба воина-рубрикатора развернулись к последней из дверей, подняли болтеры и прицелились. Так они и стояли, безмолвные и неподвижные, верные даже после смерти.

— Хайон, — поприветствовала меня Анамнезис.

Она была большим, чем многие из машинных духов, — по крайней мере, большим, чем блюдо требухи в амниотическом баке. Анамнезис не подвергали вивисекции перед тем, как предать ее судьбе. Она осталась практически невредимой и, обнаженная, парила в высокой просторной цистерне с аква витриоло. Выбритую голову соединял с сотней машин помещения горгоний венец толстых кабелей, имплантированных в череп. При солнечном свете ее кожа раньше была карамельного цвета. За то время, что она пребывала внутри этой комнаты в своей жидкой гробнице, плоть ее заметно побелела.

В похожих на семена гнездах генераторов, которые, словно пиявки, лепились к бокам герметичного бака, покоился вторичный мозг — часть была создана искусственно, часть силой изъята из еще живых тел сопротивляющихся доноров.

Под колыбелью из бронестекла гудели очистители, которые дезинфицировали холодную влагу и восполняли ее уровень. Фактически Анамнезис была девушкой, запертой в искусственной утробе и обменявшей подлинную жизнь на бессмертие в ледяной жидкости.

Она видела сканерами ауспиков «Тлалока». Сражалась, стреляя из его орудий. Мыслила при помощи сотен вторичных мозгов, подчиненных ее собственному, что делало ее собирательной сущностью, шагнувшей далеко за пределы былой человечности.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

Анамнезис подплыла к передней стороне цистерны, глядя на меня мертвыми глазами. Ее рука прижалась к стеклу раскрытой ладонью, как будто могла прикоснуться к моему доспеху — однако полное отсутствие жизни во взгляде лишало момент всякой теплоты.

— Мы функционируем, — ответила она.

Голос машинного духа во Внутреннем Ядре имел мягкую андрогинную интонацию, которую более не маскировал треск помех вокса. Он исходил из ртов четырнадцати костяных горгулий: семь злобно таращились с северной стены покоев, а семь — с южной. Они были изваяны так, будто пытались выбраться из стен, прорываясь сквозь лабиринт кабелей и генераторов, придававший Внутреннему Ядру вид промышленной городской окраины.

— Мы видим двух твоих мертвецов.

— Это Мехари и Джедхор.

От этого ее губы дрогнули.

— Мы знали их прежде.

Затем она посмотрела вниз, на волчицу, которая нарисовалась в тени одного из визжащих генераторов.

— Мы видим Гиру.

Зверь присел на задние лапы, ожидая в своей неволчьей манере. Его глаза были такого же перламутрового оттенка, как амниотическая жидкость, поддерживавшая жизнь в теле машинного духа.

Я оторвал взгляд от нездорово-бледного лица девушки и приложил руку к стеклу, повторяя ее приветствие. Как всегда, я инстинктивно потянулся к ней и ничего не почувствовал за мушиным жужжанием миллиона мыслительных процессов, идущих в собирательном разуме.

Однако она улыбнулась при упоминании Мехари и Джедхора, и это меня насторожило. Она не должна была улыбаться. Анамнезис никогда не улыбалась.

Тревога уступила место коварнейшему из соблазнов: надежде. Могла ли улыбка означать нечто большее, нежели проблеск мышечной памяти?

— Скажи мне одну вещь, — начал я.

Взгляд Анамнезис по-прежнему был сфокусирован на Гире. Девушка плыла в молочной мгле.

— Мы знаем, о чем ты спросишь, — произнесла она.

— Мне следовало спросить раньше, но когда воспоминания о сне о волках еще свежи, мне труднее терпеливо ждать и предаваться самообману.

Она позволила себе кивнуть. Еще один лишний человеческий жест.

— Мы ожидаем вопроса.

— Мне нужна правда.

— Мы никогда не лжем, — немедленно отозвалась она.

— Потому что предпочитаешь не лгать или потому что не можешь?

— Несущественно. Результат одинаков. Мы не лжем.

— Ты только что улыбнулась, когда я сказал, что двое мертвых — это Мехари и Джедхор.

Она продолжала неотрывно глядеть на меня безжизненными глазами.

— Непроизвольный моторный отклик наших биологических компонентов. Движение мышц и сухожилий. Ничего более.

Моя рука, лежавшая на стекле, медленно сжалась в кулак.

— Просто скажи мне. Скажи, осталось ли в тебе хоть что-то от нее. Хоть что-то.

Она перевернулась в жидкости — призрак в тумане, шепчущий из динамиков комнаты. Ее глаза были глазами акулы: та же тупая, бездушная ограниченность.

— Мы — Анамнезис, — наконец произнесла она. — Мы — Одно, состоящее из Многих. Та, кого ты ищешь, — всего лишь превалирующая часть скопления наших биологических компонентов. Та, кого ты помнишь, играет в нашей мыслительной матрице не большую роль, чем любой другой разум.

Я ничего не сказал, лишь встретился с ней взглядом.

— Мы фиксируем на твоем лице эмоциональную реакцию печали, Хайон.

— Все в порядке. Благодарю за ответ.

— Она выбрала это, Хайон. Она вызвалась стать Анамнезис.

— Знаю.

Анамнезис вновь прижала руку к стеклу — ладонью к моему кулаку через толстый барьер.

— Мы причинили тебе эмоциональный ущерб.

Я никогда не умел лгать. Этот талант не давался мне с самого рождения. И все же я надеялся, что фальшивая улыбка ее обманет.

— Я не настолько подвержен порывам смертных, — ответил я. — Мне просто стало любопытно.

— Мы фиксируем, что спектр твоего голоса указывает на существенный эмоциональный вклад в данный вопрос.

От этого моя улыбка стала более искренней. Можно было только гадать, зачем создатели из Механикум наделили ее способностью анализировать подобные вещи.

— Не превышай своих полномочий, Анамнезис. Веди корабль и оставь мои заботы мне.

— Мы повинуемся.

Она вновь перевернулась в жидкости. Кабели и провода тянулись от выбритой головы, словно механические волосы. Забавно, но Анамнезис выглядела нерешительно.

— Мы повторяем наш запрос на разговорный обмен, — произнесла она со странно-женственной учтивостью.

Я прошелся по комнате. Шагов не было слышно за приглушенным рычанием систем жизнеобеспечения машинного духа.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил я, обходя ее стеклянную тюрьму.

Она плыла рядом, следуя за мной.

— Мы хотим просто общения. Предмет несущественен. Говори, а мы будем слушать. Расскажи историю. Анекдот. Отчет о событиях. Предание.

— Ты слышала все мои истории.

— Нет. Не все. Расскажи нам о Просперо. Расскажи, как тьма пришла в город Света.

— Ты была там.

— Мы были свидетелями последствий. Но не участвовали непосредственно в событиях. Мы не бежали по улицам с болтером в руках.

Я прикрыл глаза — вой вырвался из моих снов и преследовал меня даже здесь, в этом зале. На другом конце палубы Гира издала гортанный звук, смесь рычания и смешка. Сколь много бы я ни утратил при падении моего родного мира, у волчицы были иные воспоминания. Как Гире нравилось мне напоминать, в тот день она славно поела.

— Быть может, в другой раз.

— Мы распознаем, что спектр твоего голоса…

— Итзара, прошу тебя, довольно. Мне плевать на спектр моего голоса.

Она воззрилась на меня, и вновь, как и всякий раз, меня поразило парадоксальное сочетание мертвого взгляда и пристального внимания. Встретившись с ней глазами, я заметил собственное призрачное отражение в стеклянной стенке цистерны. Видение в белых одеяниях, со смуглой кожей: мальчик, родившийся на жаркой планете, чудовищно трансформировался благодаря древнему генетическому искусству, став орудием войны.

Анамнезис подплыла ближе, теперь приложив к стеклу обе руки. Рот безвольно приоткрылся в мути чана. В этой женщине не было ни капли живого.

— Не зови нас так, — произнесла она. — Та, что носила это имя, теперь Одно из Многих. Мы — не Итзара. Мы — Анамнезис.

— Знаю.

— Мы более не желаем твоего присутствия, Хайон.

— У тебя нет власти надо мной, машина.

Она не ответила. Паря в неподвижной жидкости, она склонила голову, словно вслушиваясь в далекий голос. Кончики пальцев оторвались от стекла и погладили несколько кабелей, подключенных к обнаженной голове.

— В чем дело? — спросил я.

— Ты… нужен.

Она посмотрела мне в глаза, и какое-то мгновение казалось, что она вновь улыбнется. Но улыбка так и не появилась. Неземной взгляд сохранял безмятежность.

— Мы слышим крики чужой, — сказала она. — Она кричит в вокс, требуя встречи с тобой. Но ты здесь, без доспехов и не отвечаешь.

— Что ей от меня нужно? — спросил я, хотя мог угадать ответ.

Чужая проявила невероятную силу, сдерживаясь так долго.

— Ее мучает жажда, — отозвалась Анамнезис.

В глазах ее снова мелькнуло нечто, так и не ставшее эмоцией. Возможно, тень неловкости. Или отвращения. Или, как она утверждала, то была всего лишь мышечная память.

— Ты хочешь связаться с ней?

И что сказать?

— Нет. Закрой Гнездо. Запри ее внутри.

Не последовало ни паузы, ни колебания. Анамнезис даже не моргнула.

— Готово.

В наступившей тишине я взглянул в безжизненные глаза Анамнезис.

— Пожалуйста, активируй моих оружейных сервиторов. Мне нужен доспех.

— Готово, — ответила она. — Нам известно о полезности Нефертари. Поэтому мы спрашиваем, намереваешься ли ты убить ее.

— Что? Нет, конечно же нет. Что я, по-твоему, за человек?

— Мы не думаем, что ты вообще являешься человеком, Хайон. Мы думаем, что ты — орудие, в котором сохранились следы человечности. Теперь иди к своей чужой, Искандар Хайон. Она нуждается в тебе.

Я развернулся, чтобы уйти, однако не к своей подопечной, а чтобы вооружиться и подготовиться к сбору флота. И дать Нефертари еще полежать во мраке.

Глава 2

СЕРДЦЕ БУРИ

Если вы услышите, как имперские проповедники вопят о «порче» варпа, о «Хаосе» и его непостоянной сущности, то знайте — это не так. Пантеон злобен: настоящее, сознательное зло. Существование столь колоссальной и темной эмоции отрицает саму идею любого случайного воздействия. И то, и другое не может быть одновременно правдой.

Перемены в эмпиреях и преображения плоти — это не стихийные, беспорядочные изменения. Варп, несмотря на все свое внешнее безумие, совершенствует своих избранников. Он творит их заново, вытягивая тайны их душ и воплощая это знание в смертной плоти. Когда нилот сливается с консолью своего истребителя или десантного корабля, это не уродство, вызванное случайным проклятием, или же некая непостижимая божественная прихоть. Невзирая на всю претерпеваемую им боль, он обнаруживает, что его рефлексы и реакции стали куда более отточенными, а также получает больше физиологического и чувственного удовольствия от совершаемых в пустоте убийств. Вооружение воина становится продолжением его тела, в зависимости от того, насколько важным он считает то или иное орудие.

Такова простейшая из истин о жизни в Великом Оке. Каждый видит твои прегрешения, секреты и желания, отчетливо начертанные на твоей плоти.

И еще у варпа всегда есть план. Бесконечное множество планов. План для каждой души.

«Тлалок» столетиями путешествовал по морям, где в бурлящих волнах реальность сходилась с преисподней. Его мостик вмещал семьсот человек, большая часть которых навсегда срослась со своими постами посредством кибернетических усовершенствований или же путем более «естественного» слияния плоти с машиной — результат долгих лет, проведенных кораблем в Пространстве Ока.

Основную часть передней стены занимал колоссальный экран-оккулус. На нем, в сердце лилового шторма, плавно вращалась планета. Чтобы добраться до нейтральной территории, выбранной точкой сбора флота, потребовалась максимальная концентрация — однако они добрались. Место сбора и задумывалось как предельно недоступное, по очень простой причине: предательство не замышляют прямо на виду у врагов.

После странствия сквозь яростную бурю сердце шторма было желанной передышкой для всех нас, однако обладавшие психическим чутьем ощущали особенное облегчение. На нашем пути к месту сбора в шторме обитало бессчетное множество сгинувших душ и бесформенных сущностей, кормившихся ими. Обе разновидности эфирных духов терзали барьер реальности, выставленный вокруг «Тлалока»: души мертвых, с воплями сгоравшие в волнах варпа, и Нерожденные, беснующиеся на своем бесконечном пиру.

Здесь, в сердце бури, было спокойно. Конечно, во многих областях Великого Ока океан варпа был тише — пожалуй, даже в большей его части. Однако сейчас это место подходило для наших целей.

— Твоя чужая все еще кричит, — произнес мой брат Ашур-Кай. — Я отправил ей в пищу нескольких рабов. Похоже, они не помогли.

У Ашур-Кая были красные глаза, а на лице навечно застыло выражение настороженного отвращения. В его алом взгляде не было ничего сверхъестественного — всего лишь физический дефект, от которого он страдал с рождения. Чрезмерно налитые кровью радужки плохо реагировали на яркий свет, а белая как мел кожа легко обгорала под недобрым прикосновением светила любого из миров. Подсадка геносемени легиона Космического Десанта улучшила его состояние — до того, как он стал воином Легионес Астартес, ему было сложно даже открывать воспаленные глаза при прямом солнечном свете — однако ахромию было невозможно вылечить или обратить вспять.

При личном общении экипаж обращался к нему как к лорду Кезраме — постоянно искажая его родовое имя — или же просто «лорд-навигатор». Среди группировок легионов, знакомых с ним, его чаще называли Белым Провидцем.

Все мы знали, что за спиной Ашур-Кая смертные члены экипажа именуют его куда менее лестными титулами. Это его не интересовало. Пока рабы уважали моего брата и повиновались ему, его совершенно не заботили их мысли.

Когда он говорил вслух, а не прибегал к привычной беззвучной речи, голос его звучал раскатисто и низко, с неприятным гортанным бульканьем в конце каждой фразы. Таким голосом очень легко угрожать, хотя Ашур-Кай был не из тех, кому требовалось произносить вслух угрозы. Также, даже с большой натяжкой, его характер нельзя было назвать мягким. Мой брат стремился к эффективности и ценил тонкое мастерство. Это имело для него значение. Большое значение.

На центральном возвышении мостика у него был трон — однако Ашур-Кай занимал его нечасто, предпочитая в одиночестве стоять на высоком подвесном балконе над постами экипажа. Там он мог отсечь шум и запахи всех тех, кто трудился внизу. Также ему не было дела до того, что показывает оккулус. У него было две обязанности: добираться и видеть, а видение требовало немалых усилий. Так что он стоял там, над братьями и нашими рабами, пристально глядя через открытые порталы окон в неприкрытую пустоту Пространства Ока.

Его трон — размещенный перед моим командирским постом и расположенный лишь чуть-чуть ниже — щетинился бесчисленными соединительными кабелями и психо-чувствительными системами, которые позволяли ему удаленно связывать свой разум с машинным духом корабля. Подобный интерфейс было проще использовать, нежели альтернативный вариант, однако Ашур-Кай считал его нечувствительным и медленным. Это просто не соответствовало чистоте подлинно единого мышления. Намного проще было потянуться и соприкоснуться разумом с Анамнезис, обмениваясь информацией с ее физическими составляющими посредством телепатической связи и позволяя ей видеть его шестым чувством. Такая связь с «Тлалоком» позволяла гармоничность действий и реакций, с которой не мог бы сравниться ни один из рожденных в Империуме навигаторов, подключенных к своим тронам.

Это не значит, что ему было легко. Как-то он поделился со мной сомнениями, что смертному удалось бы достичь необходимой глубины концентрации, и я беспрекословно поверил ему. Если от своих психических обязанностей он уставал через несколько дней, то у не модифицированного человека вообще не было ни малейшего шанса. Он излучал силу в виде белой ауры, которая никогда не грела. Ты словно купался в воспоминаниях о солнечном свете.

Заговорив, он не смотрел на меня. Я ощутил краткое прикосновение, когда его чувства мимоходом прошлись по моим: психический эквивалент контакта взглядов. В миг единения я почувствовал, как на меня упал отблеск собственной ауры. Если его казалась светом без солнца, то моя оставляла ощущение скользящего по шелку ножа.

— Ты мог бы, по крайней мере, поблагодарить меня за то, что я покормил ее, — сказал он, все еще не оборачиваясь.

Я подошел и встал рядом с ним, опершись о перила верхней палубы. Каждое наше движение сопровождалось гулом активированного доспеха.

— Благодарю тебя, — добродушно произнес я.

— Я берег тех рабов для себя. Чтобы наблюдать за узорами, в которые сложатся брызги их крови. Улавливать их последние вздохи и читать в этих финальных судорогах сокровенные стремления их душ. Чтобы вырвать их глаза и разгадать тайны непролитых слез.

— Ты просто позер, — сказал я.

— А ты исключительно плохой провидец, Сехандур.

— Ты постоянно это твердишь.

— Я так и считаю. Ты ослеплен сентиментальностью и не думаешь о мелочах. Впрочем, все, что заставляет ее заткнуться, — стоящая жертва. От этого создания у меня болит голова.

Я наблюдал, как перед нами на оккулусе проплывает мертвый корабль. Еще горстка кораблей держалась в стороне, каждый поодиночке. Рядом с каждым судном по обзорному экрану струились просперские руны, фиксирующие результаты первичного ауспик-сканирования.

Слишком мало кораблей. Слишком мало.

— Что-то не так, — предположил Ашур-Кай.

— Число кораблей не обнадеживает. Возможно, прочие еще в пути.

— Нет, не с флотом. Что-то не так с пряжей судьбы. Сколько раз за последние месяцы мне снился этот шторм? Помяни мои слова, мы движемся навстречу опасности.

Мало что раздражает меня до оскомины так, как прорицание. Какая еще наука или волшба столь бесполезна и неточна? Какое еще искусство столь часто меняет местами причину и следствие?

Взгляд красных глаз Ашур-Кая наконец-то упал на меня.

— Ты готов?

Я молча кивнул. Он проследил за моим взглядом — я смотрел на оккулус. На видеодисплее были рассыпаны названия пришвартованных кораблей, осторожно державшихся на расстоянии от собратьев: «Зловещее око», «Челюсти белой гончей», «Королевское копье».

Небольшой флот окружал колоссальный остов обесточенного линейного крейсера. Корабль был давно мертв: сто лет назад его сразили орудия людей и клинки демонов. Когда-то он странствовал среди звезд, повинуясь амбициям полубога, и с яростной гордыней носил имя «Его избранный сын». Теперь же он ворочался с боку на бок, дрейфуя в сердце бури: разверстые раны и искореженный штормом металл. Как и несколько раз прежде, ему предстояло послужить нам нейтральной территорией.

Еще живые корабли медленно сходились. Все прикрывались от угрозы обстрела из лэнсов приближающихся сородичей. Каждый сам по себе был крепостью, выделявшейся хребтовыми бастионами и выступающими носами, а громадные корпуса с потрепанной броней вмещали в себя экипаж рабов, которого хватило бы на целый город.

Самый крупный из них представлял собой выдающийся памятник военному гению человечества. «Зловещее око». По всему лазурно-зеленому корпусу окруженного крейсерами линкора виднелись шрамы от бессчетных сражений. Рядом со своим флагманом плыли «Королевское копье» и «Восход трех светил». Казалось, они сомневаются, стоит ли приближаться к безжизненному остову. «Его избранный сын» — или хотя бы то, что от него осталось, — носил на себе следы расцветки их легиона.

Каждый из собравшихся кораблей видел лучшие дни, и это было еще мягко сказано. Маленький флот Фалька был близок к полному уничтожению.

«Челюсти белой гончей» — как и «Тлалок», один из самых малых крейсеров — приближались медленнее, однако пришвартовались ближе всех. Мы держались на расстоянии.

— Фальк и Дурага-каль-Эсмежхак уже тут, — указал я на бегущие руны. — Как и Леор из Пятнадцати Клыков.

При упоминании последнего имени тонкие губы Ашур-Кая скривились.

— Как мило.

Я повернулся к еще одной группе изящных просперских рун.

— Не узнаю этого корабля. Второго в цветах Шестнадцатого… Кто командует «Восходом трех светил»?

Колдун-альбинос долгое мгновение, не моргая, безразлично глядел на меня.

— Я не архивариус легиона, — наконец произнес он. — А учитывая полученные кораблем повреждения, я сомневаюсь, что командир «Трех светил» времен Осады — кем бы он ни был — по-прежнему стоит у руля.

Я отмахнулся от его сварливой реплики и обратился к оперативной палубе:

— Вызвать «Зловещее око».

Люди и существа, когда-то бывшие людьми, кинулись исполнять распоряжение. Пока мы ожидали открытия канала связи, Ашур-Кай развлекал себя тем, что извлек свой меч и принялся изучать змеящиеся руны, выгравированные по бокам.

— Советую тебе взять на эти… переговоры Оборванного Рыцаря.

Должно быть, мое лицо на миг омрачилось. Даже в моменты наибольшей открытости Ашур-Кай редко расщедривался на эмоции, которые имело бы смысл скрывать, — однако в ту секунду его тонкие брови чуть поднялись в легкой удивленной гримасе.

— Что? — спросил альбинос. — В чем дело?

— В последнее время он мне противится, — признался я.

— Я это учту. Но возьми Оборванного Рыцаря, Хайон. Мы рассчитываем на честь людей, у которых нет чести. Давай не будем полагаться на авось.

Повелители трех армий встретились на нейтральной территории. Там отсутствовала гравитация. Мы ковыляли в ботинках с магнитными захватами, из-за чего походка становилась крайне неуклюжей. Каждый из нас прихватил горстку телохранителей и подопечных на останки «Его избранного сына», и мы сошлись в безжизненном и безвоздушном мраке командной палубы мертвого корабля. Десятки опустевших контрольных кресел выстроились перед разбитым обзорным экраном оккулуса. Замерзшие и мутировавшие тела сервиторов были изъедены варпом. Многие из них свободно парили, другие же оставались пристегнутыми к своим постам. Эти иссохшие идолы с промерзшими костями наблюдали за нашими переговорами, пялясь на нас отключенными смотровыми линзами, пустыми глазницами и ледышками глаз.

По полу были разбросаны тела мертвых воинов — воинов, облаченных в истлевшие от времени комплекты керамитовой брони, носившей стершиеся знаки различия Сынов Хоруса. Корабль был мертв уже очень, очень давно. Экипаж оставался не погребенным и не сожженным.

Фальк прибыл первым. Его воины, все в доспехах зеленого оттенка океана или же черной броне юстаэринцев, оцепили зону и заняли оборонительные позиции по всему стратегиуму. Одна из стрелковых групп присела за возвышением ближе к задней части мостика: в их руках неподвижно застыли тяжелые снайперские винтовки. Несколько других отделений заняли узловые точки и приподнятые платформы. Воины сидели на корточках или прикрывали стоявших на коленях братьев. Другие, подняв оружие, целились в направлении нескольких открытых люков, которые вели в оставшуюся часть корабля.

Несмотря на изменившиеся за это время боевые доспехи, я узнал нескольких офицеров Сынов Хоруса. Нельзя скрыть личность от тех, кто может читать разум. Каждая сущность обладает собственным ароматом, каждый человек проецирует собственную ауру.

Наша группа вошла внутрь под прицелом дюжины стволов болтеров, цепко следящих за нашими передвижениями.

— Как же ободряет, что Фальк все так же осторожен, — произнес по воксу Ашур-Кай.

Он находился на борту «Тлалока», однако соединился со мной разумом, смотрел моими глазами и, несомненно, заодно наблюдал за данными с записывающих сенсоров моего шлема. Потрескивание электрической связи не лишило его голос влажной хрипотцы.

«Опустите оружие, Фальк». Я вложил в импульс одни лишь слова, позаботившись о том, чтобы не допустить в телепатический сигнал никаких эмоций, — иначе просьба могла превратиться в психическое принуждение.

Фальк стоял в одиночестве, недалеко от трупа в доспехах, пристегнутого к центральному командирскому трону. Шлем терминатора был увенчан уже не просто офицерским плюмажем, а двумя закрученными рогами, похожими на бараньи. Рога образовывали чудовищную костяную корону. Услышав мою беззвучную просьбу, он поднял руку, приказывая своим людям сместить прицел.

Прежде чем он заговорил, в наушниках раздалась серия щелчков: вокс-системы наших доспехов настраивались друг на друга.

— Хайон, — сказал он, и я услышал в его интонации неприкрытое облегчение.

— Мои извинения за задержку. Шторм сделал путешествие нелегким.

Он поманил меня к платформе на возвышении. Его голос напоминал скрежет гравия.

— Я слыхал, что ты пал при Дрол Хейр.

— При Дрол Хейр я был на правильной стороне, — отозвался я. — В кои-то веки.

В лучшие времена Фальк входил в число самых высокопоставленных офицеров XVI легиона. На его доспехе до сих пор сохранился драгоценный золотой нагрудник, врученный ему в качестве награды генетическим отцом. Широко распахнутое, лишенное века око горело испытующим блеском. За время, прошедшее с момента нашей последней встречи, варп изменил Фалька. На костяшках и локтях прорезались костяные гребни, а рогатая корона свирепо утверждала его власть над братьями. Варп медленно преображал его физическое тело, и сквозь человеческие черты проступала холодная эффективность убийцы.

Самым наглядным были устрашающие бивни, появившиеся на лицевом щитке. Бивни воплощали свирепость и непокорство — черта, часто встречающаяся среди элиты терминаторов Девяти легионов.

Как и большинство из нас в ту бесславную эпоху, он в первую очередь был предан своей группировке и тем воинам, кому мог доверять более других. Его клан образовался из рот, которыми он когда-то командовал на войне, и перебежчиков, набранных за столетия, прошедшие после Осады Терры. Они называли себя Дурага-каль-Эсмежхак — «серое, что следует за огнем» — древний хтонийский траурный термин, относящийся к пеплу, который остается после кремации тела.

Слишком сентиментально — ведь глубоко в душе Фалька пылал позор поражения. И все же я восхищался тем, что он принимает это с мрачным юмором, а не отрицает напрочь. Или, хуже того, не возвеличивает неудачи прошлого.

Мы начали приближаться, и рука Фалька поднялась в предостерегающем жесте.

— Только ты, брат.

Мои спутники остановились. Гире не требовались магнитные подошвы, чтобы цепляться за палубу. Волчица стала бродить по залу, обнюхивая трупы, несмотря на отсутствие воздуха, и рыская, как это делал бы настоящий волк. Я чувствовал, что она настороже и приноравливается к окружающей обстановке. Ей не нужны были предупреждения, чтобы оставаться начеку.

Мехари и Джедхор были Мехари и Джедхором. «Если нас атакуют, — передал я им обоим, — уничтожьте любого, кто выступит против нас».

«Хайон», — бесстрастно отозвался Мехари.

Джедхор кивнул, не сказав ни слова. Пальцы перчаток обоих рубрикаторов напряглись — воины прижали болтеры к груди.

Я в одиночестве направился к возвышению.

— Вызывая меня, ты не сказал ничего определенного, — заметил я.

— Так и задумывалось. Где Белый Провидец?

— Командует «Тлалоком» в мое отсутствие.

— А где твоя чужая? — В его голосе вдруг вспыхнуло отвращение. — Твоя сосущая боль пиявка не с тобой?

— К ее вящему неудовольствию, она тоже еще на борту «Тлалока».

Ей пришлось остаться там. Даже если бы ее голод не был столь острым и я мог бы позволить ей находиться здесь, среди всех этих воинов, она все равно была бесполезна там, где нет атмосферы. Ее крылья делали любой пустотный скафандр неуклюжим до полной никчемности.

Фальк указал на мою правую руку, лежавшую на обтянутом кожей чехле. Чехол с коллекцией потрепанных пергаментных карт был пристегнут цепью к моему поясу. Рогатый шлем Фалька вполне соответствовал прозвучавшему в воксе гортанному рыку.

— Я вижу, в твоей колоде больше карт, чем в прошлый раз, когда наши пути пересекались.

Он не мог видеть улыбку за моим лицевым щитком, но, несомненно, уловил нотку насмешки в голосе.

— Несколько добавилось, — согласился я. — Я не сидел без дела.

— Ждешь неприятностей?

— Я ничего не жду, просто подготовлен. Где остальные?

Он тихо выдохнул:

— Хайон, вы с Ашур-Каем, скорее всего, последние, кто прибудет. Мы пробыли здесь несколько недель, и ни единого слова. Леор утверждал, что вы тоже мертвы.

— И он почти не ошибся.

Мы с Фальком издавна знакомы. Мы доверяли друг другу, насколько вообще возможно доверять постороннему в Девяти легионах. Когда его не охватывала ледяная боевая ярость, он был терпелив. Мы не раз служили вместе — сперва в ходе Великого крестового похода, затем во время самой осады Терры и, наконец, когда мы начали свою новую жизнь в Великом Оке.

— Так зачем я тащился сюда? — спросил я его.

— Подожди Леора. Тогда я все объясню.

Прибывшая абордажная команда Леора беспорядочно, без всяких церемоний ввалилась в зал. Группа воинов, окруженная простыми солдатами, шагала, не соблюдая строя. Шлемы, увенчанные стилизованными коронами с символом бога Войны, медленно поворачивались — бойцы осматривались по сторонам. Отделанные бронзой боевые доспехи имели цвет крови, пролитой на железо, и на них виднелись заделанные трещины — следы бесконечных ремонтов и сбора несовпадающих частей.

Никто из абордажников даже не стал делать вид, будто проверяет обстановку, держа на изготовку болтер. У большинства даже не было стандартных болтеров — их заменяли цепные топоры, пристегнутые к запястьям цепями. Другие воины несли подвешенные к плечам массивные роторные пушки. Ни один не занял оборонительной позиции, несмотря на следящие за их движениями болтерные стволы. Казалось, они неспособны на подобные предосторожности. Или же просто доверяли Фальку и его людям до такой степени, что считали это излишним.

Их предводитель держал тяжелый болтер с ловкостью воина, рожденного для этой ноши. Он швырнул оружие одному из подчиненных и подал своим людям знак оставаться у южного входа.

До войны он был центурионом Леорвином Укрисом из 50-й роты тяжелой поддержки XII легиона. Тогда я его не знал. Наше знакомство состоялось уже в годы жизни в Империи Ока.

Леор направился прямиком к возвышению и встал перед Фальком, который, в свою очередь, стоял перед командирским троном мертвого корабля. Тело бывшего капитана звездолета было облачено в светлую, припорошенную инеем броню.

Пожиратель Миров бросил взгляд на останки, уделив трупу не больше чем полсекунды внимания. Затем повернул ко мне свои синие глазные линзы и ротовую решетку, изготовленную в виде стиснутых зубов ухмыляющегося черепа. Он не стал меня приветствовать. Не поприветствовал даже Фалька, которого оглядел следующим. Он стоял и смотрел на нас обоих, а мы наблюдали за ним.

— Колдун, твоя колода Таро с набором сомнительной ерунды выглядит толще, — обратился он ко мне.

— Так и есть, Леор.

— Замечательно. — Судя по интонации Леора, дело обстояло как угодно, но только не так. — Я слышал, ты умер при Дрол Хейр.

— Был близок к этому.

— Ну, кто-нибудь из вас намерен мне рассказать, зачем я здесь?

— Ты здесь потому, что ты мне нужен, — произнес Фальк. — Вы оба нужны мне.

— А где остальные? — поинтересовался Леор. — Палавий? Эстахар?

Фальк покачал головой.

— Луперкалиос пал.

Никто из нас не ответил. По крайней мере, не сразу. Слова даются нелегко, когда тебе сообщают, что легион мертв.

Среди медленно дрейфующих флотилий легионов постоянно ходили слухи — слухи о том, что крепость Сынов Хоруса пала или что уничтожен аванпост XVI легиона. Их обещали непременно разрушить, и сотни командиров и полководцев эхом повторяли эту угрозу на протяжении десятков лет при каждой встрече кораблей в нейтральных космопортах или же во время совместных набегов.

И вот теперь нам сообщили, что это, в конце концов, произошло. Меня разрывали два чувства: изумление, что такое вообще оказалось возможным, и обида за то, что «Тлалок» не позвали в рейдерский флот.

— Монумент пал? — спросил Леор. — Я слышал эту историю тысячу раз, однако каждый раз она оказывалась фальшивкой.

Голос Фалька, и без того басовито-раскатистый, загудел, как земля при сдвиге тектонических плит.

— Думаешь, я стал бы шутить над чем-то столь серьезным? На нас напали Дети Императора, которые вели за собой корабли всех прочих легионов. Монумента больше нет. От него остались лишь засыпанные пеплом развалины.

— Так вот почему от твоего флота осталась разве что половина, — отозвался Леор.

Сейчас уже не было никаких сомнений, что под щерящимся забралом он улыбается.

— Вы только что сбежали, потеряв последнюю крепость.

— Луперкалиос не был последней крепостью. У нас есть и другие.

— Но это была единственная, имеющая значение, а?

Черепные имплантаты Леора нарушали работу его нервной системы. Его плечи конвульсивно подергивались, пальцы сводило неритмичными спазмами. Лучше всего было не обращать на эти приступы внимания. Упоминание о них выводило Леора из себя, а его сложно было назвать благоразумным даже в лучшие минуты.

Фальк уступил и кивком признал верность его слов. Луперкалиос, Монумент, был для XVI легиона как крепостью, так и мавзолеем. Именно там погребли тело их примарха после Терранского Перелома. Мало кому из прочих легионов дозволялось приблизиться к последнему бастиону Сынов.

— Сколько вас осталось? — спросил я. — Сколько Сынов Хоруса еще дышат?

— Насколько нам известно, Дурага-каль-Эсмежхак — последние. Другие бы, конечно, спаслись, но… — Он дал фразе повиснуть в воздухе.

— Тело, — тихо произнес я.

Фальк знал, о чем я говорю.

— Они его забрали.

В воксе раздался грубый смешок Леора.

— Они его не сожгли?

— Они его забрали.

Останки Хоруса Луперкаля — которого мы со временем начали называть Первым и Ложным магистром войны — похищены с места своего торжественного упокоения в сердце крепости, возведенной, дабы воспеть его поражение.

Я медленно выдохнул и задумался о том, зачем Детям Императора красть его кости. Просто акт святотатства? Возможно, возможно. III легион не славился своей нравственностью. Однако этот поступок имел большее значение. Я практически слышал, как варп шепчет о нем — хотя варп может шептать о чем угодно. Лишь глупец внемлет каждой его песне.

— Я призвал вас сюда… — начал Фальк.

— Попросил, — прервал его Леор и сделал жест в направлении южного входа на другом конце огромной палубы мостика, где остались его люди. — Ты попросил Пятнадцать Клыков присутствовать. Мы не отвечаем на приказы.

Фальк предсказуемо проигнорировал вспышку Леора. Он поднял руку и трижды стукнул кончиками пальцев по доспеху напротив сердца — хтонийский жест искренности. Понаблюдайте за любым из нас: сколь бы долго мы ни прожили в ирреальных волнах Ока, вы всегда увидите отголоски культур, в которых мы были рождены.

Однако я помню, как в тот миг Фальк замешкался. Эта нерешительность была ему совершенно несвойственна, но сейчас гордость боролась с прагматизмом. Когда мы прибыли на место, он засомневался, стоит просить ли нас о помощи.

— Я обратился к тем, кому мог доверять, — откровенно сказал я он. — К моим былым союзникам. Ты знаешь, зачем они забрали тело магистра войны.

Это был не вопрос. На протяжении всего времени, что Девять легионов жили в Оке, люди перешептывались о том, что останкам можно найти иное применение, нежели простое хранение в военном музее.

Кости примарха… Какое бы подношение из них вышло. Какой дар силам по ту сторону завесы! Тут пахло чем-то похуже, чем простое извращение и воровство.

— Не уверен, что хочу это знать, — пробормотал Леор. — Их представление о ритуальном осквернении…

Я покачал головой, прерывая его.

— Они забрали его, чтобы взять образцы. Чтобы использовать его генетическое наследие.

Легионер Сынов Хоруса кивнул. Слово «клонирование» нелегко давалось всем воинам Девяти легионов. Даже здесь, в нашем лишенном законов адском мире некоторые прегрешения оставались омерзительными. Клонирование нашего рода редко проходило успешно. Что-то в наших генах сбивало процесс, порождая злокачественную нестабильность. Клонировать примарха? На такое не был способен никто из нас. Возможно, вообще никто, за исключением Императора Человечества в те времена, когда его труп еще не воссел на созданную им машину душ.

— Они не в силах клонировать Хоруса, — сказал Леор. — Этого никто не может сделать.

— Это уже однажды сделали, — заметил Фальк.

Пожиратель Миров фыркнул в вокс, будто свинья.

— Ты имеешь в виду Абаддона? Эту байку? Не надо ссать нам в уши и утверждать, будто это дождь истины.

Я разрешил ему эту довольно сомнительную игру слов, не прерывая его.

— Зачем им это делать? — продолжил Леор. — Чего ради? Хорус уже один раз потерпел неудачу, а тогда под его знаменем шла половина Империума. Никаких вторых шансов.

— Ты и вправду не видишь смысла в воскрешении Первого Примарха? — спросил Фальк.

— Ничего такого, ради чего я стал бы утруждаться, — согласился Пожиратель Миров.

— Хайон? Я знал, что Леор будет наполовину слеп в этом вопросе, но что скажешь ты? Ты действительно не видишь никакой опасности в возрождении примарха?

Я не видел ничего, кроме опасности. Тут открывалось столько духовных и ритуальных возможностей, что голова разболелась.

Принести живого примарха в жертву Четырем богам…

Съесть бьющееся сердце и теплый мозг магистра войны, смакуя его силу и забирая ее…

Собрать армию недоразвитых симулякров, созданных по образу и подобию Первого Примарха…

— Хорус Перерожденный одержит победу в Войнах легионов, — предположил я.

Фальк кивнул, изменив позу.

— И не только это. Он будет единственным из примархов, кто все еще смертен. Единственным, кто еще может вторгнуться в Империум.

— Но клонирование. — Леор произнес это слово словно ругательство, с присущим легионерам инстинктивным отвращением.

Ему не хотелось верить, что даже извращенный Третий способен на подобное святотатство.

— А почему ты против этого замысла? Разве ты не хочешь, чтобы он вернулся?

Фальк был проницателен и чертовски умен. Я доверял его мнению, и его ответ лишь утвердил меня в этой вере.

— Это будет не Хорус Луперкаль, — сказал он Леору. — Каждый из Сынов Хоруса почувствовал, как наш отец умер, когда Император поглотил его душу. Какого бы выходца с того света ни хотел поднять Третий легион, получится бездушная оболочка, рожденная из останков нашего отца.

Я чувствовал, как в его мозгу пульсируют злоба и разочарование.

— Они уже поставили нас на грань вымирания. Неужели этого недостаточно? Им так необходимо помочиться на наши кости?

Мы с Леором снова переглянулись. Пожиратель Миров перевел взгляд обратно на Фалька и снова заговорил:

— Брат, скажи нам, чего ты хочешь. Если Луперкалиоса больше нет, что у тебя осталось? Вряд ли тебе удастся взять Град Песнопений в осаду лишь для того, чтоб сжечь останки Хоруса.

Фальк промолчал, и нам все стало ясно. Леор гортанно и неприятно рассмеялся.

— Даже не думай, Вдоводел. Будь благоразумен. Хочешь спрятаться? Мы можем тебя спрятать. Хочешь бежать? Начинай убегать. Но не замахивайся на Град Песнопений. Ты еще не успеешь взглянуть на их крепость, как Третий легион обратит тебя в пепел.

— Для начала, — терпеливо произнес Фальк, — мне нужен нейтральный порт. Чтобы отремонтировать и доукомплектовать мой флот.

— Галлиум, — сказал я. — «Тлалок» был там не так давно.

— Мне не хочется испытывать терпение Правительницы. Учитывая, как сейчас охотятся на Сынов Хоруса, Галлиум — это последнее прибежище.

Галлиум был одним из многочисленных городов-государств Механикум. Один из воинов IV легиона объявил его своим протекторатом и передал управление высокопоставленному адепту Марса. Согласно внутреннему хронометру «Тлалока», в последний раз мы швартовались там одиннадцать месяцев назад. Принимая во внимание шторм, сквозь который мы прорвались, в оставшемся позади мире могло пройти пять минут, а могло и пятнадцать лет.

Кераксия и Валикар, правительница и страж Галлиума, славились своим яростным нежеланием принимать участие в Войнах легионов. Нейтралитет значил для них больше, чем топливо, боеприпасы и слава. Фальк был прав, явившись на Галлиум в нынешнем статусе преследуемого изгнанника, он злоупотребил бы гостеприимством тех, кто не желал вступать в Войны легионов.

Леор с шумом пожал плечами:

— Перевооружиться и дозаправиться… Но чего ты надеешься добиться потом? Даже если твой флот приведут в порядок, твой легион так же мертв, как легион Хайона. — Он сделал жест в направлении Мехари и Джедхора. — Не хотел оскорбить.

— И не оскорбил, — заверил я его.

Леор повернулся обратно к Фальку:

— Полагаю, ты пригласил нас сюда, чтобы убедить на былой союз, а? Ценю твое гостеприимство, но я мог бы прислать отказ заранее, задействовав «Белую гончую» где-нибудь в другом месте. Ты прервал выгодный рейд.

— Такая неблагодарность? Ты должен мне, Леорвин.

Леор встал перед Фальком — лицом к лицу, нагрудник к нагруднику. Так часто случается в группировках легионов, даже тех, что внешне кажутся союзными. Рисовка сродни искусству, равно как и своевременное упоминание мельчайших деталей обязательств и накопившихся долгов. Мы чрезвычайно серьезно к этому относимся.

— Я должен тебе, брат. Не твоему легиону. Я отказываюсь умирать вместе с ними. Хочешь бежать? Я сказал, что помогу тебе бежать. Хочешь спрятаться? Я даже помогу тебе прослыть трусом, если ты вдруг возжелал именно этого. Но никакие стенания по поводу того, что Дети Императора похитили труп твоего отца, не заставят меня пойти против армады Третьего легиона. Вы заслужили такую участь, когда сбежали с Терры, и это привело к нашему поражению в войне.

Старое обвинение. Обвинение, которое преследовало Сынов Хоруса в изгнании и вынуждало спасаться бегством от пушек боевых кораблей Девяти легионов с самого момента гибели их примарха.

Это бы ни к чему не привело. Я положил руки на плечи обоим воинам и заставил их разойтись на несколько шагов.

— Довольно. Мы проиграли войну, когда магистр войны утратил контроль над легионами на Терре. Мы уже потерпели неудачу, когда Хорус пал.

— Никогда не спорь с тизканцем, — проворчал Леор. — Фальк, все равно это отдает безумием. Мы говорим о сверхъестественной археонауке, генетическом шедевре Императора. На что надеяться обычному мастеру по работе с плотью? Чтобы сотворить нечто вроде примарха, им потребуется целая вечность. Сам Император смог создать лишь двадцать проклятых тварей, и на это ушли десятки лет.

— Я не готов рисковать, — холодно и резко отозвался Фальк.

Он был холериком, однако его злость отдавала холодом, а не жаром. Когда Фальк Кибре выходил из себя, то утрачивал кажущуюся теплоту.

— Мы не можем вечно прятаться в этом шторме. «Тлалок» прибыл последним. Все остальные, кто готов был ответить на зов, мертвы, сгинули или же слишком запоздали, чтобы принимать их в расчет. Хватит откладывать. Хватит убегать. Вы оба клялись помочь мне, когда я звал вас.

Шлемы не давали смотреть друг другу в глаза, но когда я заговорил, то почувствовал, что наши взгляды встретились.

— У тебя есть план?

— Взгляни сам.

Легионер Сынов Хоруса извлек портативный гололитический проектор и вдавил активационный символ. Резкий зеленый свет заплясал на броне — это настраивалось изображение.

Перед нами предстал корабль. Даже сжатый до мигающей голограммы нездорового нефритового цвета, он настолько впечатлял, что от его размеров и мощи у меня перехватило дыхание. Громадный линкор, величие которого выходило за рамки самого понятия «величие». Судя по крепостям на хребте и бронированному носу, этот тяжеловесный убийца был вариантом «Сцилла» древней модели корпуса типа «Глориана».

Когда-то я, равно как и Леор, знал этот корабль. Таких линкоров построили лишь горстку. Сам Император вручил их легионам Космического Десанта для использования в качестве флагманов. И только одна «Глориана» во всех флотилиях Императора была создана по конструкторской схеме варианта «Сцилла».

Леор скрестил руки поверх нагрудника. Он носил на груди Империалис, демонстрируя крылатый знак верности Империуму без тени смущения. Он даже полировал эмблему, так что она блестела серебром на темно-красной броне. Думаю, ирония ситуации доставляла ему удовольствие.

Он резко качнул головой, и в воксе раздалось урчание шейных сервоприводов.

— Брат мой, твой легион только что умер. Сейчас не время гоняться за призраками.

— Но я совершенно серьезен, — пророкотал Фальк. — Я отыщу «Дух мщения». И с ним смогу разрушить Град Песнопений.

— Сотни группировок веками искали его, — заметил я со всей тактичностью, на какую был способен.

— Сотни группировок понятия не имели, где искать.

— А ты считаешь, что знаешь?

Он ввел в гололитический проектор другую команду. Изображение на несколько секунд расплылось, а затем превратилось в примитивную проекцию Великого Ока. Свободной рукой Фальк обвел край Ока, обращенный к ядру, — отравленные звезды, глядящие на Терру.

— Лучезарные Миры.

В воксе, словно выстрел, прозвучал смешок Леора:

— И как ты планируешь провести свои разбитые корабли через Огненный Вал?

Это был неверный вопрос. Я задал верный:

— Откуда тебе известно, что «Дух мщения» там?

Фальк отключил изображение.

— Мне говорили, что флагман укрыт в пылевой туманности за Огненным Валом. Я поведу свой флот к Лучезарным Мирам и хочу, чтобы вы оба отправились со мной.

За Огненным Валом. Так вот зачем я был ему нужен.

Ни я, ни Леор ничего не ответили. Возможно, другим бы показалось, что от слов Фалька разит простым отчаянием. Его маниакальное желание выследить бывший флагман своего легиона заставляло предположить, что он живет в прошлом и лелеет отзвуки былой славы вместо того, чтобы вершить новое будущее. Однако здесь не учитывалась вся глубина падения Сынов Хоруса.

Когда-то они были первыми среди равных, а теперь стояли на грани вымирания. Сколько их миров пало с тех пор, как Девять легионов впервые укрылись в Оке? Сколько кораблей они потеряли — как в бою, так и от хищных рук соперников? Из всех, кого Фальк мог призвать, только я никогда не стал бы высмеивать его ярость при виде этого стремительного угасания. Сколь бы тщетной она ни была.

Монумент уничтожили, а труп их отца похитили, осквернив даже само наследие легиона. План Фалька не был отчаянным. С утратой Луперкалиоса Сыны Хоруса миновали этот этап, ведь отчаяние — признак надежды. Это не было даже борьбой за выживание. Нет, мы услышали последний судорожный вдох воина, который отказывался умирать, не исполнив долга. Последняя битва, чтобы имя его легиона с гордостью вошло в историю.

На мгновение я снова услышал вой. Почуял запах прогорклого пепла, оставленного неправедным огнем.

— Я помогу тебе, — произнес я.

Леор уставился на меня так, словно я рехнулся.

— Ты ему поможешь?

— Да.

— Благодарю, — сказал Фальк, склонив голову. — Я знал, что ты будешь со мной, Хайон.

Почему я вызвался добровольно? Впоследствии великое множество людей задавало мне именно этот вопрос. Спросил даже Телемахон, в один из тех редких моментов, когда мы смогли терпеть общество друг друга достаточно долго, чтобы побеседовать, как истинные братья.

И конечно же, спросил Абаддон. Хотя в своей мудрости он заранее знал ответ.

Леор проявил куда меньше энтузиазма.

— Фальк, я хочу получить ответы. Откуда ты знаешь, что он за Огненным Валом? Кто посылает тебя в этот дурацкий Крестовый поход?

Фальк развернулся к своим людям и передал по воксу приказ:

— Приведите его!

За целую вечность до того, как мы с Фальком встретились в сердце шторма, чтобы поговорить об угасании его легиона, я наблюдал гибель моего собственного рода.

Часто иносказательно говорят, будто легион Тысячи Сынов умер дважды, однако это просто поэтичное преувеличение. Рубрика самонадеянного Аримана не могла убить нас, поскольку мы были уже мертвы. Его неудачное «спасение» стало для нас не более чем погребальным костром.

Мы умерли, когда пришли Волки. Умерли, когда сгорел наш родной мир. Обратился в пепел Просперо и его сияющая столица, хранилище знаний человечества: Тизка, город Света.

Представьте себе уходящие вдаль ряды громадных стеклянных пирамид. Они были созданы, чтобы почтить прекрасное небо, и построены так, чтобы отражать солнечный свет и служить маяками, видимыми с орбиты. Вообразите эти пирамиды — просторные ульи, увенчанные сверкающими шпилями, обиталища образованных и просвещенных жителей, посвященные хранению всех знаний Галактики. Верхушки пирамид-библиотек и домов-зиккуратов представляли собой старомодные обсерватории и лаборатории, предназначенные для наблюдения за звездами, колдовства и прорицания оракулов. Все называли все это Искусством — имя, которым многие из нас пользуются и по сей день.

Такова была Тизка, подлинная Тизка. Тихая гавань мирного познания, а не та уродливая пародия, что существует ныне на Сорциариусе.

Впрочем, мы не были невинны. Отнюдь. Даже сейчас кое-кто из моих братьев, живущих на Сорциариусе, оплакивает свою участь. Они взывают к Башне Циклопа, крича, что их соблазнили, предали и что они не могли знать о грядущем воздаянии.

Но нам следовало бы о нем знать. Глупые оправдания и стенания никогда не изменят правды. Мы слишком глубоко заглядывали в волны демонического варпа, хотя сам Император требовал от нас оставаться слепыми. Тогда мы верили, как до сих пор верят остатки моего бывшего легиона, что единственным благом является знание, а единственным злом — невежество.

И на нас пало возмездие. Это возмездие пришло к истинной Тизке в обличье наших диких кузенов, VI легиона — так же известных, как Эинхериар, Влка Фенрика, Стая или, на их примитивном Низком Готике, Космические Волки.

Они обрушились на нас по приказу, который исходил не от Императора, а от магистра войны Хоруса. Тогда нам ничего не было об этом известно. Лишь впоследствии нам предстояло узнать, что Император потребовал от нас возвращения на Терру под позорным арестом. Это Хорус, который манипулировал течением еще не объявленной по-настоящему войны, устроил так, что назначенное нам взыскание превратилось в казнь. Ему хотелось, чтобы мы возненавидели Империум. Хотелось, чтобы мы — те, кто выживет, — встали рядом с ним в битве против Императора, потому что больше деваться нам будет некуда.

И Волки оказали ему услугу. Пребывая в неведении, столь же трагичном, как наше собственное, они обрушились на нас. Даже сейчас я не питаю к Волкам ненависти. Единственное их прегрешение состояло в том, что их предали те, кому они доверяли. В ту более бесхитростную эпоху у них не было причин усомниться в словах Первого магистра войны.

У Черного Легиона есть для Волков собственное имя. Мы зовем их «Тульгарач», «Обманутые». Некоторые презрительно улыбаются этому названию, другие же произносят его без насмешки. Само слово подчеркивает скорее коварство обманщика, чем глупость обманутых. Уничтожение Просперо стало триумфом Хоруса, а не Волков.

Что же касается Тысячи Сынов, то я больше не знаю, как они именуют Волков. Я мало контактирую со своим бывшим легионом и его угрюмыми владыками. Так повелось с тех пор, как я заставил своего отца Магнуса преклонить колени перед моим братом Абаддоном.

Однако я вел речь о Просперо и его скорбном конце. В день гибели легиона, когда небо начало лить огненные слезы, я был на планете. Первый услышанный нами вой был ревом десантных капсул, мчавшихся к земле, словно кометы. Вместе с большинством братьев я неверяще глядел, как ясное синее небо над белыми пирамидами чернеет от пехотных транспортов. Громадные «Грозовые птицы» заслоняли солнце своими широко раскинутыми крыльями. Меньшие по размерам десантно-штурмовые корабли носились вокруг своих менее быстрых кузенов, проявляя к ним ту же жутковатую привязанность, которую мухи питают к трупу.

Мы были не готовы. Будь мы готовы, Империум лишился бы двух легионов, которые уничтожили бы друг друга в день самой ожесточенной битвы, какую когда-либо видели и мы, и Волки. Однако нас застали совершенно врасплох. Враги вцепились нам в горло еще до того, как мы вообще поняли, что нас атакуют. Наш генетический отец Магнус, Алый Король, знал, что за его прегрешения против имперского эдикта грядет расплата. Он хотел принять кару как мученик, а не сопротивляться ей как мужчина.

Наш флот дал бы армаде Эйнхериар бой на равных, но перед приходом Волков он отошел к дальним границам системы, оставив планету без прикрытия с неба. Враги, наши собственные кузены, прошли мимо безмолвствующей и бессильной системы орбитальной защиты легиона. Они спикировали вниз, не потревоженные отключенными лазерными батареями городской обороны.

Известие распространялось от вокса к воксу, от одного телепатически связанного разума к другому. Одни и те же слова, снова и снова: «Нас предали! Волки пришли!»

Я не стану спорить насчет философской подоплеки того, заслуживала ли Тысяча Сынов казни. Но я познал, что значит осиротеть на войне, лишиться семьи и братства.

Так что, возможно, я согласился помочь Фальку, чтобы пройти вместе с дорогим мне человеком тот же скорбный путь, который выпал на мою долю. А может, мне просто стало одиноко на борту моего корабля-призрака, в окружении поднятых из пепла мертвецов, чья стертая память не позволяла предаться общим воспоминаниям, — и я ухватился за последний шанс сразиться рядом с сородичами, заслуживавшими моего доверия. Или, может, воскрешение Хоруса было непомерной мерзостью, которой я не мог ни вытерпеть, ни допустить.

Или мне просто хотелось забрать флагман Девяти легионов себе.

— Приведите его.

Из бокового коридора появились еще несколько воинов Фалька. По их походке было заметно, что они привыкли перемещаться в условиях низкой гравитации — этого не могла скрыть даже громоздкая терминаторская броня. Юстаэринцы. Когда-то элита воинских кланов Сынов Хоруса.

Их было пятеро, а между ними под конвоем шел воин в магнитных наручниках, со сцепленными за спиной руками. Красный доспех покрывали золотые строки крошечных аккуратных рун — молитвы и благословения на забытом в Империуме языке, известном нам как колхидский.

Когда пленника подвели к нам, Леор фыркнул:

— Признаться, такого я не ожидал.

Я тоже. Воина в черном и сочно-багряном облачении воинов-жрецов Несущих Слово заставили опуститься перед нами на колени. Его древний шлем был откован из бронзы с примесями. Одна из глазных линз имела изумрудный оттенок, другая же сверкала глубокой синевой терранских сапфиров. Я задумался, что это означает.

— Это подарок? — поинтересовался Леор. — Или игрушка для подопечной Хайона?

— Подожди, — отозвался Фальк. — Сам увидишь.

Я чувствовал, что Леор глядит на пленника сверху вниз с презрительной ухмылкой. Что же касается меня, я прикоснулся к разуму Несущего Слово и ощутил упорный, безжалостный отпор. Жрец берег неприкосновенность своего «я». Бесспорно, у него был дисциплинированный разум, обладающий собственным психическим потенциалом. Однако нетренированным. Незакрепленным. Сырым. Он не родился с шестым чувством. Оно развилось, когда его душа налилась силой и вспыхнула ярче в плодородных волнах Великого Ока.

— Мы ждем, — сказал Леор.

И в этот миг все мы ощутили перемену. Леор резко вскинул голову, его рука дернулась к закрепленному за спиной топору. Из шлема Фалька донеслось пощелкивание приглушенных вокс-сообщений, которыми он обменивался со своими воинами. Те, как один, прижали болтеры к наплечникам, готовясь к чему-то еще не зримому нам. Я ощущал это как шепот в неподвижном воздухе, как движение невидимого существа. Так чувствуешь пересекающего комнату человека, даже если глаза у тебя закрыты.

Мехари и Джедхор вскинули свои болтеры мгновением позже людей Фалька. В тени зарычала моя волчица.

«Что-то приближается, — предостерегла она. — Или кто-то».

Никто не возник посреди комнаты в воронке психического шторма и не ворвался в реальность с громким хлопком телепортации. Пока мы трое наблюдали за пленником, а наши воины целились через палубу из десятков болтеров, сгорбившийся на капитанском троне у нас за спиной труп встал. Сгнившие пряжки фиксирующих ремней легко лопнули.

Мы с Леором крутанулись почти в унисон — братья, рожденные в разных легионах. Болтеры Мехари и Джедхора нацелились на восставшего мертвеца. По моему топору пошла рябь пробуждающегося энергополя, а зубья цепного клинка Леора вгрызлись в безмолвную пустоту.

Поднявшись со своего трона, мертвый офицер Сынов Хоруса не предпринял никакой попытки напасть. У трупа не было оружия. Мертвец был облачен в уродливую многослойную броню «Марк-V» со знаками Ереси и следами поспешных починок между сражениями. Он стоял и глядел на нас, а мы целились ему в голову. Распахнутый глаз на наплечнике, символ Сынов Хоруса, затянула катаракта инея.

Я не в силах представить себе жизнь без шестого чувства, поскольку мой дар развился в ранней юности. Мне кажется ущербным смотреть на другого человека, говорить с другим воином и не ощущать смену его эмоций во время беседы. Фигура на троне была трупом, существом, лишенным мышления и синаптических реакций. Именно поэтому я не ощутил в нем никаких признаков жизни, когда мы вошли. Ни разума, ни жизни, ни чувств.

И все же теперь что-то было. Этот слабый отголосок личности дразнил меня — я чувствовал присутствие чужого разума, но не мог разглядеть никаких подробностей.

Невозможно — однако в воксе раздался треск, и к нашему общему каналу подключился еще один сигнал.

— Братья, — произнес придыхающий, сипящий голос. — Братья мои.

Глава 3

ОРАКУЛ

Ни Леор, ни я не опустили оружия. В воздухе мерцали слабые, аморфные призраки, ласкавшие нашу броню бесплотными руками. Нерожденные демоны, жаждущие воплощения. Я чувствовал, как они жаждут пламени наших душ и желают, чтобы мы начали бой, даруя им жизнь посредством эмоций и кровопролития.

— Назови себя, — велел Леор стоящему трупу.

— Саргон, — раздался в воксе сухой шепот.

Скрипучий голос дрожал от усилия, а не от злого умысла. Существо произносило слова шепотом, выталкивая их из прогнивших легких, поскольку ни бронекостюм, ни холод лишенной солнца пустоты не смогли полностью уберечь тело от процесса разложения.

Прочие не обладали талантом к Искусству, однако я чувствовал психические нити, протянутые между движущимся трупом и разумом, который оживил кости создания. Стоявшая перед нами фигура сутулилась, мертвые мышцы обмякли — это была марионетка, движимая лишь волей находящегося поблизости кукловода. Я опустил топор и посмотрел на Несущего Слово.

— Саргон — это ты.

Бронзовый шлем пленника утвердительно качнулся, однако шипящий ответ пришел от стоящего мертвеца:

— Саргон Эрегеш, некогда из Семнадцатого легиона. Некогда из ордена Медной Головы. Некогда воин-жрец Слова.

— Некогда? — переспросил я.

Все группировки в разной степени верны бывшим легионам и вовлечены в их дела, но мне встречалось мало таких воинов Семнадцатого, кто бы отринул учение Лоргара.

— Я несу свет знания, однако это больше не Слово Лоргара.

Я оглянулся на Фалька в поисках разъяснения.

— Где ты его схватил?

Тот покачал головой:

— Я его вообще не хватал. Он пришел к нам после падения Луперкалиоса и сложил оружие. Оковы — это просто мера предосторожности.

И оскорбление. Даже сейчас в Фальке жила гордыня его примарха. Он мало интересовался чужими нуждами и особенностями. Я обратился к коленопреклоненному воину, а не к говорящей от его имени кукле:

— Почему ты не разговариваешь?

Несущий Слово поднял красную перчатку и коснулся горла кончиками пальцев. Слова снова произнес стоящий позади меня труп:

— Раны, полученные на Терранской войне. Один из сынов Сангвиния рассек мне горло. Его клинок лишил меня гортани и языка.

Я не чувствовал в нем лжи, но, по правде говоря, я вообще мало что чувствовал. Защита воина была сильна, причем не только за счет железной воли. Он не просто оживлял мертвеца как игрушку — его сущность разделилась между трупом и его собственным телом, и душа обитала одновременно в двух оболочках. Подобное требовало невероятного уровня контроля.

«Если тебя лишил дара речи вражеский меч, то почему ты не говоришь так, как я сейчас?»

Ответом мне было молчание. Ни Несущий Слово, ни труп никак не отреагировали. Я попытался еще раз:

«Ты не слышишь моих слов?»

Опять ничего. Гира рыскала по палубе под командным возвышением, наблюдая за нами голодными белыми глазами.

«Он не слышит нас, — передала она мне. — Я вижу пламя его души как огонь в клетке. Она жива, но скрыта. Здесь, но не здесь».

Ее замешательство и настороженность передавались мне по связывающему нас телепатическому каналу. Я вновь перевел взгляд на стоящего на коленях воина. Оказавшись рядом с любым — или почти любым — живым существом, я мог чувствовать фрагменты их эмоций и воспоминаний, словно хаотичную дымку, окутавшую сознание. Требовалось не более чем секундное усилие мысли, чтобы заглянуть в их жизни.

Аура же этого воина представляла собой дым. Просто… дым. Голоса внутри нее были слишком приглушенными, чтобы разобрать их слова. Цвета выглядели поблекшими, полностью утратившими жизнь.

Кто-то или что-то прижгло дух этого человека. Его отсекли от прочих живых существ, хотя большинство смертных никогда бы не заметили этой незримой стены. Как и сказала Гира, он был здесь, но не здесь.

— Кто это с тобой сделал?

— Я уже сказал тебе, — произнес стоящий труп, а Несущий Слово вновь коснулся своего горла. — Кровавый Ангел.

— Нет. Кто оградил стеной твою душу? Кто запер твою сущность таким образом?

Леор с Фальком глядели на меня так, будто я нес околесицу. Я не обращал на них внимания, ожидая ответа Несущего Слово.

— Я не могу сказать, — передал по воксу мертвец.

Я снова не почувствовал лжи в словах пленника, однако его ответ был столь неопределенным, что мог означать что угодно.

— Не можешь или не хочешь?

— Я не могу сказать.

— О чем ты говоришь, Хайон? — спросил Леор. — Кто и что с ним сделал?

— Его разум и душа ограждены так, как мне никогда не доводилось видеть. Я мог бы пересилить его волю, но все равно не узнал бы ни малейшей доли того, что он скрывает в своей памяти. Кто-то сделал это с ним, но я не могу представить, у кого есть подобные способности. Возможно, мой брат Ариман. Или же мой отец Магнус.

— Я не встречал ни того ни другого, — прохрипел труп в вокс.

— Волнующе, — прокомментировал Леор.

Его голос был полон скуки.

— Почему ты сдался Дурага-каль-Эсмежхак? — спросил я.

— Этого потребовала судьба, — отозвался мертвец.

— Я не верю в судьбу. Скажи мне правду.

— Колесо судьбы продолжает вращаться независимо от того, веришь ли ты в его движение или нет, Искандар Хайон. Его движение столь же неизбежно, как ход времени.

То, что ему было известно мое имя, не стало неожиданностью. Он мог узнать его сотней способов. Меня больше занимал фанатизм, который был различим даже в голосе мертвеца.

— Скажи мне правду, — повторил я.

— Я знаю, где спрятан «Дух мщения». Я несу это знание тем, кому оно нужно сильнее всего.

— Чрезвычайно сомнительная щедрость. Откуда тебе известно, где находится флагман Девяти легионов?

Разноцветные глазные линзы Несущего Слово уставились мне в глаза.

— Потому что я был на его борту.

Я повернулся к Фальку:

— Это ловушка. Это не может быть не чем иным, кроме как ловушкой.

Леор кивнул. Фальк — нет.

— Он лжет? — спросил легионер Сынов Хоруса. — Ты чувствуешь в его словах обман?

Я был вынужден признать, что нет.

— Но его разум огражден, и я понятия не имею, кто его закрыл.

Фальк не унимался — даже триумфальные нотки не могли скрыть отчаяния в его голосе.

— Но он говорит правду, так? Ты можешь сказать точно? Он знает, где находится «Дух мщения»?

— Брат, ты попросил меня странствовать неделями лишь для того, чтоб я поработал для тебя детектором лжи?

— Но это правда, Хайон?

Я вздохнул, чувствуя, что мне не победить.

— Да, твой пленник говорит правду. Какой бы ни была ее ценность.

— В лучшие ловушки кладут приманку, перед которой невозможно устоять, — заметил Леор.

Они углубились в беседу — или же в спор, я не следил за этим. Я продолжал наблюдать за Саргоном. Более всего в изолированном сознании жреца меня беспокоило то, что я ощущал его открытость во всех прочих отношениях. Он не пытался нас обмануть. Он буквально жаждал сотрудничать, столь же добровольно, как носил оковы на запястьях.

— Где «Дух мщения»? — спросил я его.

— На краю Лучезарных Миров, — произнес труп позади меня. — Я говорил об этом Фальку Кибре и теперь говорю тебе.

Я наконец отвел взгляд от Саргона.

— Фальк, если ему нужны мертвецы, чтобы разговаривать, как же он общается, когда поблизости нет трупов?

Легионер Сынов Хоруса покачал головой:

— Обычно он не общается. Несколько раз он пользовался боевыми жестами легиона. Впрочем, у нас на «Зловещем оке» нет недостатка в трупах, особенно после падения Монумента.

— И ты ему веришь? Веришь, что он может отвести нас к «Духу мщения»?

Я не видел лица Фалька, но чувствовал, как тщательно он взвешивает свой ответ.

— Хайон, дело не в вере. У меня и моих людей нет такой роскоши, как выбор. Мы покойники, если Третий легион выследит нас, и покойники, если мы остановимся и дадим бой. Быть может, их кузнецам плоти и кровавым кудесникам и потребуется целая вечность на клонирование примарха, если это вообще удастся, однако я нанесу удар раньше и лишу их такой возможности. Если Саргон лжет, мы можем умереть на окраине Ока. Это риск, на который я согласен пойти.

Теперь, когда факты предстали в столь жестком свете, я начал понимать, почему Фальк не видит иного пути.

— Я пойду, — вновь подтвердил я. — Я с тобой.

Я чувствовал приближение головной боли. Меня так и подмывало установить ментальный контакт и общаться без помощи слов, в безмолвном слиянии разумов. Однако я слишком долго пробыл рядом с бездумными сородичами-рубрикаторами, упражняясь в психическом контроле на тех, кто не имел права сопротивляться. Чтобы вести настоящий спор с другими людьми, требовалось больше терпения.

Этот разговор о пророчестве доставлял наслаждение Ашур-Каю. Он смотрел моими глазами, и концентрация его была остра, словно отточенный клинок. Он готов был ухватиться за любую мелочь, подтверждающую возможность прорицания. Меня куда меньше привлекало это ненадежное искусство — скорее, меня занимала защита, которая изменила разум Саргона, а холодная искренность Фалька только усугубила мою тревогу.

— Мы живем в самой преисподней, — сказал я. — На каждого из нас, кто сохранил рассудок, приходится тысяча призраков и безумцев. Я в долгу перед тобой, Фальк. Я не верю этому оракулу, но я пойду с тобой.

Леор так и не успел согласиться или высказать несогласие. Ему помешали наши враги.

Они вынырнули из шторма. Красно-фиолетовые волны вздулись и потемнели от всплывающей смертоносной громады первого боевого корабля, пробивающегося сквозь эфирные тучи бури. Он приближался, содрогаясь, рассекая взбухающие валы, пока не ворвался в спокойное сердце шторма. За зубчатыми шпилями и пылающими двигателями тянулись дымные султаны эссенции варпа.

В воксе раздался предостерегающий крик Анамнезис. Гира беззвучно зарычала в моем сознании. По всей нашей объединенной флотилии помощники вызывали своих повелителей и предводителей, чтобы предупредить о неизбежном нападении.

С мостика «Его избранного сына» я не мог увидеть вражеские корабли. Я видел их на оккулусе «Тлалока» — видел, поскольку их видел Ашур-Кай. Когда ведущий корабль ворвался в поле зрения, первое, что я узрел глазами моего брата, — имперскую пурпурную броню, которая выцвела от огня до призрачно-лилового оттенка. Мы поняли, кто это, еще до того, как нам об этом сообщили сканеры ауспиков «Тлалока».

— Дети Императора, — прозвучал лишенный интонации шепот Анамнезис.

— Возвращайся на корабль, — передал в то же мгновение по воксу Ашур-Кай.

Я практически чувствовал вкус его отвращения и ярости по каналу нашей психической связи.

Фальк поднял руку, приложив ее к боковой стороне шлема и прислушиваясь к неслышному для меня голосу. Вне всякого сомнения, он получал точно такое же предупреждение от командного экипажа «Зловещего ока». Затем он отдал именно тот приказ, которого я надеялся избежать, — Сыны Хоруса нацелили свои двуствольные болтеры, но не на меня и моих спутников, а на Леора и его воинов.

Что касается командира Пожирателей Миров, тот не предпринял никаких враждебных действий.

— Не угрожай мне, — произнес Леор, спокойный, как сама чернота между мирами. — Фальк, меня можно назвать кем угодно, но я не лжец. Я бы не учинил предательства на нейтральной территории.

— Больше никто не знал об этой встрече. — Теперь Фальк стоял перед бесстрастным Пожирателем Миров, держа в руке меч.

На Леоре был шлем, так что я чувствовал его улыбку, а не видел ее. Он с веселым безразличием наклонил голову, прикидывая, какой вариант дальнейших событий будет предпочтительнее.

— Братья… — прошипел восставший труп.

Саргон пытался угомонить их.

Но это я встал между ними, держа в левой руке массивный топор. Мы трое были примерно одного роста.

— Он нас не предавал. — Я пристально глядел в глазные линзы Фалька, на отражение моего собственного шлема с хельтарским гребнем, и игнорировал повторяющиеся требования Ашур-Кая возвращаться на корабль.

«Ты знаешь Леора. — Я проталкивал слова, словно копье, сквозь неподатливые стены твердых, как сталь, мыслей Фалька. — Зачем ему выдавать тебя псам из Третьего легиона? Он ненавидит их так же, как и ты. Даже сильнее, после Скалатракса. Опусти оружие, пока ты не превратил одного из последних союзников во врага».

Мне подумалось, что он может продолжать упорствовать. Чтобы возглавлять любую группировку, требовался свирепый нрав, и в его жилах текла ледяная тщеславная ярость. Однако Фальк развернулся к своим людям, передавая им по воксу распоряжение отступать. Хотя отделения Сынов и отходили в достойном восхищения порядке, это все равно было бегство. Никаких поводов для гордости, лишь голая необходимость. Отсутствие гравитации служило им подспорьем: они отталкивались от стен и неслись по коридорам, направляясь к ангарным палубам, где ждали их десантные корабли.

Саргон поднялся на ноги, не делая попыток скрыться. Пока колдун вставал, оживленный им труп синхронно оседал, теряя всякое подобие жизни и более не подчиняясь его воле. Я также остался на месте, хотя и не из гордости. Просто у меня был иной путь спасения.

— Идемте со мной, — сказал я Леору и Фальку. — Все вы. Берите своих людей. Ваши корабли уничтожат еще до того, как вы до них доберетесь. «Тлалок» находится на краю бури и готов к бегству.

— Ты можешь вытащить нас с этого корабля? — гортанно прорычал Леор.

— Да.

— У тебя есть телепортатор, способный зафиксировать координаты, несмотря на шторм?

— Нет.

Леор покачал головой:

— Тогда избавь меня от прихотей колдунов.

Он развернулся, оттолкнулся от пола и прыгнул в направлении широко открытых дверей, ведущих к хребтовой магистрали корабля. Его воины уже скрылись.

— Фальк, — начал было я.

— Удачи тебе, Хайон.

Сказав это, он с тяжеловесной ловкостью отступил вслед за своими людьми, волоча Саргона за наплечник.

Я наблюдал, как они уходят, беззвучно обзывая их глупцами. Ашур-Кай у меня в наушнике разразился иронической тирадой, словно нянька, отчитывающая нашкодившее дитя.

— Не понимаю, почему ты еще не на борту корабля, — ворчал он. — Сехандур, ты вообще понимаешь, что эти глупцы из Третьего легиона запускают абордажную технику? Уж об этом я мог бы тебе не напоминать.

Я услышал, как после этого сухого выговора он окликнул экипаж мостика «Тлалока», приказывая им готовить корабль к погружению обратно в шторм.

— Ты не мог бы поторопиться? — добавил он, вновь обращаясь ко мне. — Открывай канал.

Я не ответил. Пользуясь нашей психической связью, я смотрел его глазами на экран оккулуса. Наши корабли уже были в меньшинстве. Вражеский флот нарушил строй: им не терпелось приступить к резне, и они сокращали дистанцию, чтобы пустить в ход самые мощные орудия. Пыльную пустоту уже рассекли первые торпедные залпы. Оставляя за собой огненные полосы, они мчались к нашим кораблям.

За группами боеголовок, в нижнем квадранте экрана, мигали руны ауспика — индикаторы абордажной техники, спешившей прямиком к нам. Не только к нашим кораблям, но и к обездвиженному остову «Его избранного сына». Близились первые столкновения.

У нас было пять кораблей. Пять против семи. Флагман Фалька, «Зловещее око», был смертоносно прекрасным крейсером. В лучшие свои дни он мог выйти против сильнейших кораблей любого флота легионов, однако эти дни остались далеко позади. Его рассекали рубцы, полученные за годы нашего изгнания. «Королевское копье» — элегантный охотник, снайпер, действующий на дальней дистанции, — лучше всего подходил для одиночных рейдов в космосе. Едва ли он обладал вооружением или броней для затяжных флотских сражений, даже без учета ран, полученных им в изобилии. А «Восход трех светил», самый новый из боевых кораблей моего брата, выглядел так, словно погиб много месяцев назад, но почему-то все еще держался на плаву.

«Челюсти белой гончей», закованные в красную и бронзовую броню XII легиона, уже приближались к остову «Его избранного сына», чтобы забрать Леора и его воинов с мертвого крейсера. Если бы корабль Пожирателя Миров вступил в бой — на что я не хотел всерьез рассчитывать, — то смог бы вести поединок с одним из эсминцев или малых крейсеров, однако против флагманских судов он был практически бесполезен.

Пять против семи. Даже один на один они бы нас уничтожили.

Я уже поднимал топор, чтобы открыть канал, когда вокс-сеть взорвалась перекрикивающими друг друга голосами. Каждый из них вносил в этот гвалт свою долю проклятий. Глазами Ашур-Кая я видел причину происходящего. На краю шторма из-под прикрытия туч выходили громадные коварные силуэты, которые приближались со всех сторон.

Это было уже не пять против семи. Спасение оказалось иллюзией, и я не мог не восхититься хирургической аккуратностью засады. Кто бы ни желал нашей смерти, он организовал убийство безупречно.

Ведущий корабль был линкором. Его тупой нос украшала скульптура распятого золотого имперского орла с изломанными крыльями. Этот звездолет сам по себе мог бы разорвать всю пятерку наших кораблей на куски. То, что он вел за собой смертоносный флот, лишь добавляло оскорбление к позору. Они даже не держали атакующий строй. У них не было в этом нужды, ведь они знали, что вцепились нам в глотку.

Этот флот был слишком крупным для одного сражения. Несомненно, это была часть армады, разорившей Луперкалиос, а теперь задавшаяся целью выследить уцелевших Сынов Хоруса.

— Нас вызывают, — произнес Ашур-Кай. — Вернее, вызывают тебя.

Я наблюдал, как смерть приближается в обличье колоссального линкора, позади которого двигалась акулья стая его менее крупных сородичей.

— Принимай, — отозвался я.

Затрещавший в воксе голос был мне незнаком. Он также держал себя в рамках — я слышал в его тоне улыбку, скрытое торжество, однако говоривший воздерживался от прямого злорадства.

— Капитан Искандар Хайон с «Тлалока»…

Он произнес «капитан» как куа тхаруаквей, «предводитель душ», на безупречном тизканском наречии Просперо. Я всегда думал, что меня убьет обезумевший от крови дикарь с Фенриса, здесь же меня вот-вот должен был прикончить ученый.

— Я Хайон. Хотя уже какое-то время не называл себя капитаном.

— Времена меняются, не правда ли? Говорю ли я также с командиром «Челюстей белой гончей», центурионом Леорвином Укрисом, известным под именем Огненный Кулак?

— Не называй меня Огненным Кулаком, — тут же отозвался в воксе Леор.

Его голос не звучал ни оскорбленно, ни рассерженно, хотя я знал, что он почти наверняка испытывал оба этих чувства. На фоне его ответа мне было слышно приглушенное стрекотание сочленений доспеха во время бега по кораблю.

— Я Кадал из Третьего легиона, и мое звание — сардар Шестнадцатой, Сороковой и Пятьдесят Первой рот. Как вам, возможно, уже сообщили экипажи ваших мостиков, мой флот не стреляет по вашим кораблям, только по крейсерам в цветах Сынов Хоруса. В связи с этим у меня есть для вас предложение: ваши жизни. У меня нет раздора с Тысячей Сынов или Пожирателями Миров. Возвращайтесь на свои корабли, и вам позволят уйти обратно в шторм целыми и невредимыми.

— Сардар Кадал, — ответил я. — Полагаю, что ты нам лжешь.

Треск вокса совершенно не скрыл его басовитого, понимающего смешка.

— Хайон, просто дай мне взять Фалька и его людей. Меня не интересуют ни твои мелкие фокусы, ни этот глупец Огненный Кулак. Говорю еще раз, возвращайтесь на свои корабли и оставьте Сынов Хоруса мне. Даю слово, что сохраню вам жизнь, и можете отправляться обратно в свои крепости с вестью о моем милосердии.

— Что заставляет тебя столь упорно охотиться за Фальком? — спросил я.

— Он один из них, — произнес Кадал.

Один из них. Легионер Сынов Хоруса. Легиона, который оставил нас на гибель под огнем вновь вспыхнувших злобой имперских орудий. Так легко скрыться от возмездия, но невозможно избежать позора.

— Сардар, странно, что ты занимаешь позицию морального превосходства, хотя твой легион в Терранской Войне вряд ли принес много пользы. Чем вы занимались, пока остальные из нас растрачивали свою кровь и жизни под стенами дворца?

— Я сделал вам предложение, — повторил сардар, не собираясь глотать приманку, — хотя я и был уверен, что улыбка его угасла.

Я оглянулся на своих спутников. Мехари и Джедхор молчаливо и неподвижно наблюдали. Гира бродила вокруг контрольных кресел и по-прежнему занимавших иссохших ее трупов. Я не мог прочесть в ее нечеловеческом сознании ничего, кроме угрюмого недовольства.

Глазами Ашур-Кая я наблюдал, как на экране рунические символы нескольких штурмовых ботов приближаются к верхним палубам «Его избранного сына». У нас оставалось меньше минуты до момента, когда первые абордажные шлюпки врежутся в борт.

— Кадал, боюсь, я вынужден отказаться. Я ценю предложение, однако не поверил бы тебе на слово, утверждай ты, что горишь, даже если бы самолично тебя поджег. Твое слово значит для меня меньше дерьма, сын Фулгрима.

Тот рассмеялся, справедливо уверенный в своей победе вне зависимости от того, предадим мы Фалька или нет.

— Жаль, Хайон. А как насчет тебя, Огненный Кулак?

— Я с тизканцем. — Я услышал, как армированные бронзой зубы Леора лязгнули, когда он ухмыльнулся. — Но если ты сдашься сейчас, возможно, я буду милосерден.

— Это у вас в легионе считается упорством, Леорвин?

— Нет, это считается юмором. — Зубы Леора снова лязгнули.

Канал вокс-связи с Кадалом отключился, заполнившись помехами.

«Я открываю канал», — передал я Ашур-Каю.

В ответ я почувствовал молчаливый укол раздражения: мой брат был явно недоволен тем, что я провозился столько времени.

Удерживать связь с чужим сознанием — нелегкое дело, даже при столь сильных психических узах, какие были между мной и Ашур-Каем. Я не мог открыть канал и сохранить телепатическую связь с братом, так что я приготовился к предстоящему резкому разрыву.

Я поднял топор и почувствовал, как Ашур-Кай поднимает свой меч. Нас разделяли сотни километров, однако я ощущал единство движения и то, как мы оба замерли в одну и ту же секунду, высоко занеся клинки.

«Готов», — передал я.

«Готов», — в тот же миг отозвался он.

«Мехари. Джедхор. Ко мне».

Мои мертвые братья подошли ко мне, держа болтеры на изготовку. Гира кружила вокруг нас троих. Ее беззвучный рык разносился в моем сознании.

Резко, как при ударе хлыста, мои чувства отдернулись от чувств Ашур-Кая. С помощью своего топора я пробил рану в теле реальности.

Как и надлежит любому оружию, у моего топора было собственное имя. Он назывался Саэрн, «Истина» в диалектах нескольких кланов Фенриса, из которых наиболее заслуживает упоминания племя дейнлиров.

Я владел Саэрном со времен сожжения Просперо, где вынул оружие из мертвых пальцев воина, который почти что сумел меня убить. Тогда я не знал о том бойце почти ничего — лишь то, что в его глазах была ненависть, а в руках — смерть.

Многие из ритуалов и обычаев легионов отражали брутальную простоту самых древних культур: племенных обществ Каменной Эры человечества или же воинских цивилизаций Бронзовой и Железной Эр. Брать трофеи у вражеских легионов не просто принято, это столь же вошло в традицию, как петушиная схватка соперничающих командиров — демонстрация картинных поз и обмен оскорблениями.

Многие из орденов Адептус Астартес, рожденных, когда армии Великого крестового похода рассыпались без вожака, полагают себя выше подобного поведения — однако мы, бойцы Девяти легионов, редко отказываем себе в удовольствии перекинуться парочкой выразительных угроз. В конце концов, большая часть уважения, которым боевая ватага пользуется среди своих сородичей, основана на репутации ее военачальника. Его воины будут кричать врагам о его триумфах и поражениях их врагов.

Так что присвоение оружия и доспехов павших — не редкость. И все же пусть я более никак не связан с Тысячей Сынов и не предан им, у меня по коже ползут мурашки, когда я представляю, сколько реликвий Волки унесли с останков Просперо. Во мне просыпается ярость при мысли о том, что они сочли наши сокровища малефикарумом, «порчеными» и почти наверняка уничтожили, вместо того чтобы носить в бою.

По крайней мере, используя оружие побежденного врага, ты выказываешь ему уважение. Я хранил Саэрн столько лет после Просперо не потому, что питал мелкую злобу к его создателям, а потому, что это был красивый и надежный клинок. Обрекать подобные реликвии на уничтожение — куда более суровое оскорбление.

Рукоять Саэрна, длиной с мою руку, была выкована из серого адамантия и украшена вытравленными кислотой рунами на фенрисийском диалекте тхарка. Символы повествовали о том, как первый владелец возвысился до своего титула чемпиона Волков. Вьющиеся по спирали руны говорили о десятках побед над ксеносами, предателями и мятежниками в ходе Великого крестового похода. Я завершил эту историю, когда забрал топор из его мертвых рук.

В последующие годы я переделал рукоять, начинив ее осколками психически заряженного черного кристалла с одной из внутренних планет Ока. Они тянулись по всей длине оружия от навершия до клинка, словно вены. Хотя в основном осколки предназначались для превращения оружия в концентратор психического заряда, они также крайне «недружелюбно» встречали чужую руку.

Сам топор представлял собой массивную секиру с одним лезвием, которое изгибалось, словно полумесяц. Золотая волчья голова скалила зубы в направлении смертоносной кромки. Когда топор активировался, по свирепой морде пробегали сверкающие молнии — от этого казалось, будто зверь жив и щерится.

У меня было и другое оружие — болтеры, пистолеты, клинки, даже копье, отобранное у эльдарской ведьмы-духовидицы, — однако ничем из этого я не дорожил так, как Саэрном.

Когда я распорол клинком пустоту сверху вниз, черные кристаллы вспыхнули, зазвенев от проснувшейся энергии. Клинок разорвал и реальность, и небытие. В воздухе ничего не появилось — никаких прорех буйной энергии и вопящих душ. Однако разрез существовал, и я ощущал далеких существ с другой стороны. Их настойчивый голод. Их яростные желания. Они безмолвствовали, почуяв шанс вырваться на свободу.

Я потянулся к незримому разрезу, напрягая чувства, будто скрюченные пальцы, и растянул края раны. По ту сторону прорехи была абсолютная чернота — чернота, присущая не пустоте, а слепоте. Смертные не сумели бы осознать то, что таилось за завесой. Я ощущал, как далекий голод становится ближе.

Где-то на другой стороне ждал Ашур-Кай. Он ждал с мечом в руке, возле точно такой же раны в реальности, которую проделал на борту «Тлалока».

Нерожденные хлынули через оба разрыва в один и тот же миг. Я и мой брат одновременно вступили в бой.

Глава 4

ОБОРВАННЫЙ РЫЦАРЬ

«Человечество всегда обращало взор к небу в поисках своего истинного пути».

Кто первым произнес эти слова? За тысячи лет моей жизни я так и не выяснил их происхождения. Возможно, никогда и не выясню, если мои хозяева из Инквизиции решат казнить меня. Впрочем, подозреваю, что они слишком умны для этого. Попытка убить меня не кончится для них ничем хорошим.

Мой брат Ариман, чья мудрость была неоспорима, пока он не позволил гордыне осквернить свой разум, особенно любил эту цитату. До того как я облачился в черное, когда мы с Ариманом еще являлись подлинными братьями, а не просто были связаны кровью, я посещал его лекции о происхождении нашего вида и вселенной — той, что мы объявили своей собственностью. В ходе наших споров он цитировал эти слова, и я улыбался — ведь они были столь верны.

Человечество всегда искало ответы на небесах. Первые люди глядели на солнце, поклоняясь шару термоядерного пламени как воплощенному в небе божеству — богу света, который нес жизнь и с каждым рассветом прогонял страх перед тьмой.

Это могущественный символ. Даже сейчас в постоянно сжимающихся границах Империума существуют примитивные миры, поклоняющиеся Императору как богу солнца. Ведомства человечества не заботит то, каким образом людские стада выражают свою верность Императору, пока те не прекращают беспрекословно поклоняться и выплачивать десятину Экклезиархии.

Когда философы тех первых культур перестали бояться темноты, ночное небо стало божественным садом, в котором звезды и сами планеты располагались поэтичными условными созвездиями и провозглашались телами далеких богов и богинь, взирающих на человечество с высоты.

Мы всегда смотрели вверх. Искали, тянулись, желали.

Вас смущает, что я говорю «мы»? Что я самонадеянно помещаю себя и свой род среди разнообразных ответвлений генетической паутины людей?

Империум демонстрирует величайшее невежество, полагая, будто члены Девяти легионов и идущие за нами смертные являются неким непостижимым, чуждым видом. Познание варпа — это всего лишь познание. Никакие перемены, секреты и истины не в силах полностью переписать душу.

Я не человек. Я перестал быть человеком в одиннадцать лет, когда легион Тысячи Сынов забрал меня из семьи и преобразил в орудие войны. Однако я сотворен на человеческой основе. Мои эмоции — это человеческие эмоции, перестроенные и обостренные постчеловеческими чувствами. Мои сердца — это человеческие сердца, хотя и измененные. Они способны на бессмертную ненависть и бессмертное желание, которые выходят далеко за пределы возможностей нашего базового вида.

Когда мы, Девять легионов, размышляем о людях вне рамок их очевидного применения в качестве рабов, слуг и подчиненных, то видим родственные души. Не отягощенный пороками вид, а слабое, невежественное стадо, которое необходимо направлять властью правителя. Человечество — это то, из чего мы выросли. Не наш враг. Всего лишь предыдущий шаг на спирали эволюции.

Так что да — я говорю «мы».

Со временем человечество стало обращать взор к небесам скорее в поисках знания, нежели веры. Первые цивилизации развились и переросли поклонение звездам, обратившись к планетам, вращавшимся вокруг них. Эти миры представляли собой землю обетованную для многообещающей экспансии. Человечество составило их каталог, придумало, как колонизовать их, странствуя по черному небу в кораблях с железной броней, и в конце концов начало искать на них жизнь.

Однако мы все еще стремились к большему. И довольно скоро нашли его.

Варп. Эмпиреи. Великий Океан. Море Душ.

Когда человечество впервые открыло варп и воспользовалось им для путешествий на невообразимые расстояния, мы так мало знали о зле, которое обитало в бесконечных волнах. Мы видели чужеродные сущности — нечеловеческих существ, сотворенных из эфира, но не таившуюся за ними злобу, и не те великие и губительные разумы, что дали им жизнь.

Мы видели лишь иную реальность за пределами нашей собственной, непрерывно меняющийся океан, который тем не менее позволял сокращать многовековые странствия до нескольких недель. Расстояния, на преодоление которых ушла бы сотня поколений, стало возможно покрыть за считаные месяцы. Под прикрытием полей Геллера, непроницаемых пузырей материальной реальности, первые эмпиронавты человечества повели наш вид к самым далеким звездам и к планетам, кружившимся в их чуждом свете.

Мы были слепы. В те дни безмятежного невежества мы и понятия не имели, что путешествуем через Ад. Не представляли, что плавает в тех волнах, ожидая, пока наши эмоции придадут ему форму.

У обитателей варпа есть бесчисленное множество названий в бессчетном количестве культур. Я слыхал, как их именовали Бездушными, Тэн-Гу, Шедим, Дхаймонион, Нумен, духами, призраками, дэвами, Падшими, Нерожденными и много как еще. Однако во всех этих названиях десяти тысяч культур эхом отдается одна и та же онтологическая суть.

Демон.

В тот же миг, когда я рывком открыл разлом, Мехари и Джедхор синхронно открыли огонь. На лишенной воздуха командной палубе рявканье их болтеров было неслышно, однако стволы задергались в такт от отдачи.

Первые Нерожденные выползли по каналу в холодный вакуум реального мира и попали прямо в шквал болтерных зарядов, которые раздирали их мертвенную плоть на части — толстые и влажные полосы призрачного ихора. Мое зрение больше не было связано с зрением Ашур-Кая, однако наша связь оставалась достаточно прочной, чтобы я чувствовал, что он делает. Мой брат прорезал выход канала на мостике «Тлалока», что стало бы серьезным риском, не охраняй его фаланга собственных рубрикаторов. Их болтеры открыли огонь, порождая гибельную бурю — бурю, уничтожающую существ, которые стремились выбраться наружу.

У меня не было под рукой нескольких шеренг рубрикаторов, однако первая волна нечеловеческой плоти была достаточно слабой, чтобы ее могли сдержать только Мехари и Джедхор. Гира превратилась в черное размытое пятно. С когтей и клыков демона в обличье кошмарного волка падали клочки внутренностей, испаряющихся в реальном мире. Она самозабвенно вгрызалась в тварей, наслаждаясь расправой над столь слабой добычей.

Когда имперские ученые проповедуют, будто демонический род является единой ордой, объединившейся против человечества, они произносят величайшую ложь. Существует бесконечное множество пород и подвидов демонов, которые воюют друг с другом гораздо чаще, чем против смертных. Даже те, что принадлежат к одним хорам и пантеонам, расправляются со своими сородичами и пожирают их из неудержимой ненависти или же дерутся, повинуясь связывающим их непостижимым соглашениям. Мне доводилось видеть, как целые миры разбивались на сражающиеся воинства, и все они приносили клятву верности богу Войны. Не важно, что каждый демон в многомиллиардной толпе родился у подножия его трона. Будучи воплощениями малых толик вечной ярости своего отца, они ведали лишь кровопролитие. Дети прочих богов точно такие же, они ведут свои войны собственными методами.

Гира была связана со мной, скреплена клятвой, кровью и душой. Но еще до того, как добровольно присоединиться ко мне, она целую вечность уничтожала себе подобных.

Здесь, в сердце бури, первые пробравшиеся по каналу Нерожденные были скучны. Они барахтались на свободе и умирали от нашего оружия еще до того, как начинали представлять собой реальную угрозу. Вскоре должны были зашевелиться их более сильные сородичи, которых влекли к проходу пламя моей души и барабанная дробь моих бьющихся сердец, однако у нас еще оставалось время в запасе. Это был далеко не первый канал, прорезанный нами с братом.

Корабль содрогнулся у нас под ногами. Абордажные торпеды, близкие попадания. Я наотмашь ударил Саэрном по голове кого-то с тремя лицами и пинком сбросил обезглавленные останки с лестницы.

«Советую поторопиться», — повторил Ашур-Кай.

«У тебя не может возникнуть проблем, — передал я. — С тобой там рота рубрикаторов».

«Я имею в виду надвигающийся на нас боевой флот. Из-за вашей с Леорвином бравады враг наверняка откроет по нам огонь. Если мы задержимся, Дети Императора нас схватят. Хайон, до того, как корабль прорвется назад в шторм, остается всего шесть минут. Хочешь попробовать войти в канал после этого? Мы сможем поддерживать его стабильным среди таких ветров?»

Даже здесь и сейчас Ашур-Кай читал лекции. Ничего не менялось.

«Я почти готов».

У моей лодыжки что-то извивалось. Нечто, состоящее из дрожащих конечностей и оголенных органов без видимых признаков глаз. Я раздавил его в кашу сапогом.

На демонов невозможно смотреть прямо. Это существа, порожденные эмоциями и кошмарами смертных и вытянутые из колоссальных разумов противостоящих друг другу богов. Возможно, будет точнее сказать, что чувства смертных — даже настроенные как на мирское, так и на демоническое — с трудом фокусируются на воплощенных обличьях Нерожденных. Наш разум пытается втиснуть в рамки собственных ожиданий и канонов то, что исключает понимание, не говоря уж об описании. Сколь бы пристально мы ни вглядывались, но все равно останемся смертными сознаниями, стремящимися увидеть то, что не должно существовать.

В лучшем случае из-за этого вокруг Нерожденных появляется мутная аура, делающая их расплывчатыми, как мираж. В худшем, что происходит куда чаще, мы способны воспринять лишь обрывки ощущений и чуждых обличий: запах, воспоминание, образ чего-то неопределенного.

Красная плоть. Бледная кожа. Клыки. Сухой коричный запах трупа, сопровождаемый чувством острой угрозы. Пылающие во мраке глаза. Меч из черного железа, шепчущий на мертвых языках. Тень крыльев и зловонное дыхание зверя. Когти, а над ними облако испарений смертоносного яда.

Что-то прыгнуло на меня сбоку, и в мой лицевой щиток вцепилось бьющееся тяжелое тело. На кратчайший миг я заметил мягкую, сырую плоть, трепещущую за моими глазными линзами. На горле и плече канатом стягивалась омерзительная конечность.

Затем меня дернуло вверх, и существо пропало. Пока тварь срывали, я слышал в сознании крик, слишком похожий на человеческий. Кровоточащее бесформенное тело растворялось в челюстях Гиры, распадаясь на части, словно дым на ветру. Я повернулся и обрушил Саэрн на костлявое туловище худого как палка существа, у которого вместо пальцев оказались хрупкие скальпели. От удара топора демон развалился надвое и упал на пол.

«Благодарю тебя, — передал я Гире. — А теперь иди».

«Я остаюсь. Я сражаюсь. Я убиваю».

«Иди!»

Волчица со шкурой из дыма и черного пламени бегом метнулась к ране в реальности. Она врезалась в одного из обретших плоть Нерожденных, прорывавшегося наружу, приземлилась сверху, неистово работая когтями и клыками, и они вместе скрылись в проходе.

«Гира прошла», — прозвенел в моей голове голос Ашур-Кая в ту же секунду, как моя волчица исчезла.

Следующими были Мехари и Джедхор.

«Возвращайтесь на корабль».

«Хайон», — бездумно подтвердил в ответ Джедхор.

Они оба двинулись вперед, стреляя от плеча на пути в бурлящий разрыв. Когти безрезультатно скребли по броне, пока рубрикаторы пробирались сквозь окружающую их толпу заторможенных тварей. Прежде чем они вошли внутрь, последний выпущенный Мехари болт разорвал существо, как будто созданное из складок бескостной плоти.

«Мехари прошел», — передал Ашур-Кай.

«А Джедхор?»

«Только Мехари».

Проход задрожал, откликаясь на всплеск моей тревоги, и расширился. Сквозь щель в реальности я видел бурлящую черноту и отдаленно чувствовал присутствие Ашур-Кая на другой стороне. В ноздри ударил запах погребального костра, исходящий от плоти более сильных демонов. Оставалось уже недолго. Совсем недолго.

«Что с Джедхором?»

«Все еще никаких признаков, — ответил Ашур-Кай. — Корабль под обстрелом. У нас нет времени на твои идиотские сантименты».

Но я не мог уйти. Я должен был держать проход открытым. Он оттягивал на себя мое внимание, нарушая концентрацию и замедляя реакцию. Чтобы поддерживать его открытым, требовалось приложить усилие воли — ты как будто сражался, отягощенный дополнительным грузом. Я должен был остаться. Канал закрылся бы в тот же самый миг, как только я бы в него вошел.

«Но Джедхор…»

«Сехандур, это всего лишь один из рубрикаторов. Шевелись!»

Инстинкт почти заставил меня подчиниться ему. Согласно одной из традиций нашего легиона, молодых чародеев ставили в пару с мастерами-ветеранами. Мы также поощряли создание неофициальных ковенов, состоящих из ученых-единомышленников и верных им подмастерий. Прежде чем стать мне братом, Ашур-Кай был моим учителем. Он входил в число тех, кто наиболее рьяно наставлял меня в изучении Искусства, — однако я больше не был его учеником, поклявшимся исполнять все распоряжения. До Ереси я являлся старшим по званию офицером, и «Тлалок» был моим кораблем.

«Я его не оставлю. Я буду держать врата для Джедхора. Как и ты».

Саэрн рассек вопящее нечто, сотворенное из кровоточащего стекла. То, что заменяло существу кровь, оросило мою броню замысловатыми узорами. Провидцы вроде Ашур-Кая наверняка углядели бы в них некий астральный смысл.

Прежде чем мой бывший наставник успел ответить, из прохода вырвался назад Джедхор. Он был окутан шипящей массой скрученной плоти, напоминавшей тела утопленников. Эта мерзость оплела каждую его конечность, каждое сочленение доспеха, даже заслонила безжизненный взгляд глазных линз. На цепкой коже существа распахивались рты. Они безрезультатно присасывались к броне рубрикатора, однако там, где хватка твари расколола керамит, из трещин сочился воздух с частицами пыли.

Я не мог разрубить его топором, не попав по Джедхору. По той же самой причине я не мог по нему стрелять. Мой пистолет, крупнокалиберный лазер Кьяроскуро, был создан задолго до Ереси. Если бы я выстрелил из трехствольного оружия по существу, оно бы воспламенилось и сожгло Джедхора вместе с собой.

Наружу ударил еще один поток пыльного воздуха, на сей раз в районе горла Джедхора. Я был вынужден отвлечься от канала, пускай всего на секунду.

Когда я говорю, что мы называем психическое мастерство Искусством, то не пытаюсь возвысить носителей этого дара или же окружить обычное колдовство ореолом мистики. Это такое же ремесло, как и прочие. Для начала надо много тренироваться, учиться и слушать наставников, а для приобретения истинного мастерства требуются постоянные усилия. Для подлинного контроля необходимо следовать ритуалу или же аккуратно совмещать несколько дисциплин, чтобы сплетать энергии в материальной реальности. Однако для самых простых и неприцельных действий не нужно много тренироваться. Тянуться, дергать, жечь. Подобные вещи естественным образом получаются даже у новичков.

В тот момент я не стал ничего плести, как не стал и тянуться, что так часто практиковал раньше. Я дернул, примитивнейшим образом применив силу телекинеза.

Я сорвал пленку корчащейся плоти с тела моего брата при помощи резкого телекинетического рывка. Б о льшая часть конечностей твари оторвалась и осталась трястись на доспехе Джедхора. Я дал существу половину мгновения побиться в воздухе, пока оно содрогалось и пыталось прыгнуть на меня, а затем взмахом руки разнес его о консоль управления. Тварь рассыпалась невесомым облаком кристаллизовавшихся пузырьков крови.

«Возвращайся на корабль», — отправил я импульс Джедхору, стоя над ним и защищая его, давая время вновь подняться.

На палубу лился поток демонических тел, извергающийся из ширящегося прохода. Создания становились крупнее. Чем дольше я держал врата открытыми, тем мощнее стали обитатели варпа, пробивавшиеся сквозь них. Я погрузил топор в глотку чего-то гибкого и насекомоподобного, жалея тот пораженный кошмаром разум, который придал существу форму, — кому бы этот разум ни принадлежал. Джедхор сумел встать на ноги, но из его горла все еще вырывались струи пыльного воздуха.

— Колдун, — раздался в воксе искаженный помехами голос.

— Леор.

— Хайон… — Ему не хватало дыхания, он сражался, убивал, бежал. — Они сожгли наш десантный корабль. Можешь нас вытащить отсюда?

Когда я сконцентрировался на Джедхоре и разломе, откуда изливались непрошеные подарки в виде орды демонов, то отвлекся от общего вокс-канала. Голос Леора снова заставил меня прислушаться, обратив внимание на общую картину боя. Признаюсь, с того момента, как Пожиратели Миров и Сыны Хоруса бежали с командной палубы, я списал их со счета как мертвецов.

Не стану углубляться в детали: Дети Императора приставили всем нам клинок к горлу, и вскоре «Его избранный сын» уже кишел воинами Третьего легиона. Теперь мне легко с холодным спокойствием рассуждать о неудавшемся бегстве Леора и Фалька — ведь я мог в любой момент открыть канал отступления, не заботясь об одиноком катере «Грозовой орел», который мы бросили в западном ангаре третьего уровня.

— Я могу забрать вас на «Тлалок», если вы вернетесь быстро.

Леор оказался первым. В условиях нулевой гравитации его доспех был окружен ореолом кровяных жемчужин. Пожиратель Миров поспешно влетел в помещение мостика. Зубья его цепного топора беззвучно кромсали пустоту. Следом в таком же беспорядке и в окружении кровавых кристаллов вплыли несколько его воинов, вжимавших активаторы цепных топоров.

Леор с ворчанием прикрепился подошвами к палубе рядом со мной. Духовным оком я видел, как в нем борются два ощущения: во-первых, отвращение при виде того, что валило из открытого портала, а во-вторых, чудовищное давление его черепных имплантатов — тех грубых усилителей агрессии, что столь топорно встроили в его мозг. Они вбивали ему в сознание жар кузнечной топки, обжигая нервы и вызывая болезненный тик.

Я сжал пальцы в кулак, дробя кости шарообразной твари, которую держал на весу телекинетическим захватом. Умирая, она распалась на части и растворилась.

— Идите, — обратился я к семерым выжившим Пожирателям Миров.

Щель в пространстве вела в такую глубокую беззвездную тьму, что казалось, будто смотришь внутрь чего-то живого.

— Ступайте внутрь.

Я передал: «Идите», присовокупляя давление своей воли, чтобы приказ пробился сквозь пропитанное кровью марево в их израненных мозгах. Воины в красно-медном облачении побежали к проходу, прорубаясь сквозь орды возникающих на их пути Нерожденных.

«Ах, похоже, что у нас на борту неожиданно оказались Пожиратели Миров», — с сухим раздражением передал Ашур-Кай.

«Сколько?»

«Шестеро».

«Будет семь».

«Хайон, я бы предпочел, чтобы ты удосужился потратить секунду и предупредить меня. Мои рубрикаторы едва их не уничтожили».

Поблизости появились еще призраки. Я воспринимал их как полуразборчивый шепот и осколки чужих воспоминаний.

Через восточные двери стратегиума вплыла разрозненная группа Детей Императора в доспехах, окрашенных в черное, серебристое и оттенки розового и кораллового. Несколько из них поползли по стенам и потолку. Все они пялились на меня, а передние вскинули болтеры и пистолеты с той грубой синхронностью, что знакома лишь братьям из легионов. Мои глазные линзы вспыхнули, отмечая каждый источник угрозы малыми сетками целеуказателя.

Они открыли огонь. Я увидел, как дула расцветились вспышками при воспламенении зарядов. Я все еще был сосредоточен на поддержании канала, поэтому воспринимал нематериальный мир лучше реальности. Я видел ауры воинов, окружавшие их лихорадочные эманации мыслей и эмоций. Одновременно я зафиксировал траектории снарядов их болтеров и понял, куда они попадут, если я это допущу.

Моя рука поднялась, развернувшись ладонью к незваным гостям. Все развивалось так медленно. На самом деле это было невозможно — все случилось еще до того, как мое сердце успело ударить дважды, — однако для психически одаренных это довольно обычное ощущение. Похоже, когда мы управляем эфиром при помощи своих сил, все повседневные чувства становятся заторможенными.

Стоя с поднятой рукой, обращенной к Детям Императора, я очень спокойно произнес:

— Это вряд ли.

Снаряды разорвались о рябящий телекинетический барьер передо мной. Щит выполнил свое предназначение, и я позволил ему упасть. Джедхор продолжал стрелять, сосредоточившись на Нерожденных. Леор направил свой тяжелый болтер на Детей Императора, ожидая моей команды.

Однако я опустил руку, и Дети Императора не стали стрелять снова. Я ощущал их тревогу: ее зыбкие волны, соленые, как пот, и кислые, словно желчь, давили на мои чувства. «Колдун, — донеслось до меня ментальное шипение. — Колдун. Колдун. Не подходи. Будь осторожен. Колдун».

Предводитель отделения опустился на палубу, примагнитив к ней свои когтистые ботинки. Меч был у него на бедре, а не в руках, а с лицевого щитка шлема глядела серебристая погребальная маска, изображавшая безмятежное, исключительно прекрасное лицо. Нечто, позаимствованное из мрачного великолепия человеческой мифологии.

— Капитан Хайон.

О, какой голос! Таким голосом мягко и страстно проповедуют с кафедры. От такого голоса содрогаются души и проясняются мысли.

— Прежде чем ты сбежишь, я хотел бы с тобой поговорить.

На нем был черный доспех, отделанный блестящими пластинами цвета лепестков розы. Сквозь керамит проступала кость — не грубые узловатые бугры, а резное произведение искусства. На ней рунами Кемоша были выведены истории, о содержании которых я мог лишь догадываться на таком расстоянии. Сперва я решил, что на его плечи наброшен плащ из кожи мертвецов. Иллюзия разрушилась, когда несколько лиц скривилось. Мои целеуказатели воспринимали эти содранные лица на плаще как безжизненную плоть. Но вторым зрением я все же улавливал в них некую заторможенную, мучительную жизнь — у несчастных не было легких и языков, так что они лишь беззвучно стонали в своей вечной агонии.

— Не пытайтесь опять в меня стрелять, — отозвался я. — Это меня раздражает.

— Заметно. А ты узнаешь меня?

Я не узнал его, о чем и сказал. С момента нашего изгнания в Око я встречал в Девяти легионах сотни братьев и кузенов, и, хотя многие из них и носили на себе следы прикосновений варпа или же изменений, вызванных Искусством, мне никогда не доводилось видеть плаща из безмолвно вопящих лиц. Кроме того, я не узнавал его под преображенным доспехом. Он далеко ушел от того космодесантника, которым когда-то был. Впрочем, подобное, так или иначе, произошло с каждым из нас.

— Телемахон, — представился он все с той же подкупающей мягкостью, которая не подразумевала ни слабости, ни доброты. — Некогда капитан Телемахон Лирас из Пятьдесят первой роты Третьего легиона.

Мои руки крепче сжали рукоять Саэрна. Он заметил это и наклонил голову.

— Теперь ты меня вспомнил.

О да. Теперь я вспомнил. И при мне был Оборванный Рыцарь. В моей крови запылало искушение. Острое и горячее, реальное до осязаемости.

«Иди», — передал я Джедхору.

Он повиновался, продолжая стрелять по Нерожденным, и исчез в проходе. Тут же прозвенел голос Ашур-Кая:

«Джедхор прошел».

В тот же миг, когда Ашур-Кай произнес эти слова, на всех нас навалился колоссальный вес. Гравитация вернулась на пораженный корабль с чудовищной силой, и осветительные сферы мостика, мертвые и открытые пустоте на протяжении десятков лет, замерцали, вновь оживая. Парящие трупы упали на палубу, рассыпаясь в прах. Сбоящее освещение мостика заливало бледным сиянием тех из нас, кому предстояло осквернить затерянную в глубинах космоса гробницу мелким, ничтожным кровопролитием.

У Леора от тяжести подкосились колени. Пожиратель Миров выругался, пытаясь восстановить равновесие. Они перезапустили генераторы — без сомнения, чтобы взорвать мертвого гиганта или забрать его как трофей.

Мое сознание пылало от давящей близости такого количества жизней, хотя кругом царил адский холод. Еще Дети Императора, потоком движущиеся по коридорам. Еще, еще, еще. Телемахон и его люди приближались, теперь, впрочем, остерегаясь нас. Остерегаясь меня.

Леор поднял свой тяжелый болтер, но я надавил рукой на ствол, заставив соратника опустить оружие. Оставленный без присмотра и не поддерживаемый проход схлопнулся. Вопли Нерожденных смолкли, но за миг до этого в зал ворвалось последнее создание. Свирепая и рычащая черная охотница.

«Я велел тебе возвращаться на корабль», — передал я ей, но в ответ меня лишь обдало ощущением непокорства и преданности.

«Где охотишься ты, охочусь и я».

Моя волчица. Моя верная, любимая волчица.

«Спрячься, — потребовал я. — Будь наготове».

Гира скрылась в моей тени, и меня мимолетом согрело знакомое прикосновение дикого духа охотницы к моему разуму. Она залегла в ожидании, таясь и терзаясь голодом.

Не произнеся ни слова, я бросил на палубу перед Детьми Императора карту Таро и стал ждать их смерти.

Позвольте мне отвлечься на минуту, чтобы поведать вам историю — историю о крови и предательстве, которая произошла за целую вечность до этого последнего, темного тысячелетия, а также за много десятков веков до того, как мы с Леором оказались на борту «Его избранного сына». Это древняя история, однако она прямо относится к делу, обещаю вам.

Эта история происходит в нечестивые эпохи Старой Земли, в стране, которая известна как Галлия, а также именуется Франкской империей. Благородный святой Стальной Эры, последовавшей за Бронзовой и Железной Эпохами, полагал, будто слышит слова своего безликого божества. Чтобы подчеркнуть свою самопровозглашенную чистоту, он принимает имя Иннокентий, а затем ведет своих последователей на войну.

Лорд Иннокентий созывает Крестовый поход, дабы искоренить еретическую секту, которая в нашей фрагментарных исторических хрониках упоминается как картары. Он требует сжечь их за прегрешения против воображаемого бога. Однако святые воители — рыцари — облаченные в примитивные доспехи и вооруженные стальными мечами, являются князьями и владыками своих земель. Для них добродетели благородства и чести важнее всего. Народ их империи обращает к ним взоры в поисках правосудия, и это их клинки защищают слабых праведников от силы злодеев.

До тех пор, пока их не благословляет владыка Иннокентий. Он провозглашает их поступки священными деяниями, творимыми во имя почитаемого ими божества. Все преступления, какие они совершат на этой войне, будут оставлены без внимания. Все грехи будут прощены.

Осадные орудия той минувшей эпохи, катапульты из металла и дерева, мечут огромные валуны. Эти примитивные машины, управляемые как крестьянами, так и математиками, обрушивают городские стены, а когда те рушатся, внутрь марширует пехота, ведомая своими лордами и князьями.

Падение Альби, крепости еретиков-картаров, происходит на рассвете. Рыцари-меченосцы ведут своих святых воинов в город. Все их грехи прощены еще до момента свершения, и крестоносцы не ведают жалости. Еретиков не больше нескольких сотен, однако сгорает весь город. Мужчины, женщины, дети… все вырезаны благословленными клинками рыцарей.

Но как же быть с толпами невинных? Как быть с детьми, ничего не знающими о ереси родителей? С тысячами верных, преданных душ, которые не преступали никаких законов и не заслуживают смерти?

— Убейте их всех, — провозглашает Иннокентий, первобытный магистр войны той эпохи. — Убейте всех. Наш бог отличит своих.

Он приговаривает тысячи к смерти не из-за их вины, а потому, что верит, будто неправедно убиенных его людьми ожидает мифический рай.

И так сгорает город. Ни в чем не повинные граждане изрублены клинками, которые должны были их защищать.

Как и все эмоции и поступки, эта бойня отражается в Море Душ. Ненависть, страх, ярость и горькое чувство предательства — все это сгущается за пеленой. Мало что питает варп столь сладко, как война, и мало какие войны обладают таким тошнотворным символизмом, как те, что сильные объявляют слабым, которых клялись оберегать.

Подобная резня порождает в эмпиреях демонов. Бесчисленные слабые мороки, дети отдельных мгновений страдания и кровопролития. Над ними, кружась, возникают более могущественные сущности: одна рождена поджогом, одновременно забирающим дюжину жизней, другой — безнадежным ужасом матери при виде своих детей, насаженных на пики тех, кого она считала благородными и святыми защитниками. Эти деяния, равно как и тысячи других, дают жизнь Нерожденным в преисподней по ту сторону завесы реальности.

Порой, как и в случае с этим Крестовым походом против альбигойцев, на свет появляется демон, который возвышается над сородичами, — тот, кто воплощает в себе все дьявольские хитросплетения геноцида, всю его жестокость и пропитанный кровью позор. Представьте себе это создание, порожденное великим предательством. Представьте, как дух войны обретает жизнь, когда каста воинов обращает клинки против собственного народа, действуя по слову тирана и во имя лжи.

Его кожа — кроваво-красный уголь сожженных тел, как у тех семей, что сгорели в своих домах. Его броня — обугленная пародия на доспехи рыцарей, предательство которых дало ему жизнь. Оно вооружено мечом, как были вооружены мечами те рыцари-мясники, хотя у него на клинке выгравированы руны проклятий, возглашающие хвалу богу Войны.

Багрово-оранжевый свет, горящий по ту сторону его глаз — огонь, озаривший горизонт, когда запылал обреченный город. Когда существо открывает пасть, каждый его выдох — эхо десяти тысяч предсмертных криков.

Оно называет себя Оборванным Рыцарем.

Нас окружил плотный, словно могильный саван, дым. Послышался далекий визг. Дым мог исходить из дул ревущих болтеров, однако это было не так. Визг мог быть шумом оружия, разрезающего дюрасталь на других палубах, но опять же — это было не так. Источником и того, и другого была оказавшаяся с нами в одном зале тварь.

Я убрал колоду папирусных карт обратно в кожаный чехол, который вновь повис на цепи у меня на поясе. Стоявший рядом со мной Леор дрожал от желания устроить бойню. Я предостерегающе положил руку ему на плечо.

— Нет, — выдохнул я в вокс. — Не шевелись.

Дети Императора рассыпались по командной палубе. Отделение полностью утратило единство. В дыму от них остались лишь закованные в броню силуэты со светящимися синим линзами глаз. Мы наблюдали, как они водят пистолетами и болтерами в дыму, приближаясь. У нескольких на наплечниках были прожекторы, и лампы со щелчком активировались. По палубе заметались лучи, однако обычное освещение не могло пробиться сквозь мглу. Луч дважды заплясал на нас, смещаясь влево и вправо. Мои глазные линзы подстроились, становясь темнее и компенсируя яркость света. Один из прожекторов прошелся по нам, казалось, задержался… и двинулся дальше. Я не ощущал никаких изменений восприятия. Мы оставались невидимы, хотя стояли прямо среди врагов.

Телемахон не пошел во главе. Я чувствовал его на краю зала. Чувствовал его концентрацию, будто ищущее мое горло копье, равно как чувствовал и его раздражение от того, что мы пропали.

По телу Леора снова прошла дрожь — ему не терпелось прыгнуть вперед и начать разить наших врагов. Я чувствовал, как у него в затылке разрастается боль — нетерпеливые щелчки черепных имплантатов, каравших воителя за то, что он оставался на месте. Я сохранял самообладание, не двигаясь ни на пядь. Слышал в воксе собственное дыхание, похожее на тихий, размеренный шум океанского прилива.

Дети Императора подходили ближе, продвигаясь по залу с поднятым оружием. Несколько из них выстрелили, никуда не попав. Мы слились с дымом. Практически исчезли.

Один из воинов прошел мимо нас. Так близко, что к нему можно было прикоснуться. Достаточно близко, чтобы я встретился взглядом с пустыми глазами содранного лица у него на наплечнике. Скрежещущее урчание силовой брони казалось во мраке механическим рычанием. Я слышал пощелкивание шлема при переключении зрительных фильтров. А затем он с хрустом прижал приклад болтера к плечу.

— Сюда! — позвал он братьев. — Сюда!

Леор ринулся вперед. Я заставил его остановиться, схватив за наплечник и применив усилие воли, заблокировавшее его мускулы. Он затрясся, бормоча в вокс, а враги окружили нас… и прошли дальше.

В сером дыму шевельнулась тень — нечто громадное и черное. Его клинок насквозь пробил торс легионера, оторвав бьющегося и извивающегося воина от пола. Я безмолвно стоял, пока из решетки вокса лились ругательства и кровь. Даже погибая, легионер открыл огонь, и его болтер выплюнул в убийцу три заряда. Если существо и осознало, что по нему стреляют, то не подало виду.

Я осознавал, что Ашур-Кай требует, чтобы я вернулся, и предупреждает, что «Тлалок» под обстрелом, что я рискую всем. И осознавал, что мне нет до этого дела. Когда тебе остается лишь месть, цена не имеет значения.

Звук ломающегося керамита — душераздирающий стон металла, за которым следует звонкий треск. Звук, с которым разрывают на части живого человека — сочный щелчок, похожий на хруст сырой древесины. Стоит один раз услышать эти звуки, и их уже никогда не забыть.

От воина остались лишь истекающие кровью куски, и черная на фоне серого тень сделала первый шаг. Подкованное железом копыто раздавило голову умирающего бойца, расколов шлем на пурпурные обломки и растерев грязь по палубе.

На пол у меня под ногами шлепнулась груда влажного, трепещущего мяса. Я не вслушивался в бредовые полумысли ослепленного болью мозга. Мой взгляд был прикован к тени в дыму, которая развернулась ко мне.

— Хайон! — прорычал Оборванный Рыцарь.

С его клыков свисали нити слюны, а раскатистый голос звучал как вслух, так и у меня в сознании.

— Я тебя вижу, Ткач Душ.

«И я тебя вижу, демон».

Сквозь дым, сопровождавший появление демона, я смутно видел, как Дети Императора отступают к дверям и занимают позиции для стрельбы. Через считаные мгновения они бы залили комнату огнем из болтеров, а я был не в силах долго нас прикрывать.

«Уничтожь моих врагов», — мысленно приказал я Оборванному Рыцарю.

Громадная рогатая голова повернулась, неторопливо оглядывая зал. Раздался хохот, и воздух, которым мы дышали, стал жарче. Веселье существа ощущалось как непереносимая тяжесть, давящая на мой разум. Оно едкой щелочью проедало мозг. Мне доводилось выдерживать психические атаки, куда менее отвратительные по ощущениям.

— Сперва освободи меня, — проворчал демон.

«Повинуйся мне, — ответил я со всем спокойствием, на какое был способен. — Иначе я уничтожу тебя».

Не знаю, поверил ли он, что я на это способен, или просто Дети Императора не оставили демону выбора, открыв огонь, — но возвышающаяся над нами тень резко развернулась, и на ее месте остался лишь клубящийся дым.

Я не мог разглядеть бойню за пляской нечеловеческих теней в угольной дымке. Заполнявшее комнату черное марево пахло горящим деревом и сожженной плотью. Оно было настолько густым, что заслоняло обзор, и вздымалось в такт ярости Оборванного Рыцаря. До меня доходили лишь фрагменты схватки: я слышал приказы по воксу, рев болтеров, бьющихся в стиснутых кулаках, осиное гудение силовых клинков. Слышал, как взмахи тяжеловесного меча стремительно рассекают воздух, слышал резкий треск раскалывающегося керамита и хрип умирающих, чья гордость не позволяла им завопить в голос.

Все это длилось не дольше дюжины ударов сердца. Потом донеслись булькающее рычание и приглушенный рев, за которыми, в свою очередь, последовало жадное чавканье. Дым постепенно редел.

Оборванный Рыцарь сидел среди мертвых — в общей сложности там было восемнадцать воинов, — запрокинув свою увенчанную рогами голову к потолку. Сдавленно ворча, демон целиком заглатывал огромные куски плоти и силовой брони. Узловатые черно-красные руки, полностью состоявшие из суставов и костей, тянулись к очередной порции еще до того, как предыдущий деликатес успевал провалиться вниз.

У нескольких трупов из разорванных трубок в сочленениях доспехов сочился коктейль синтетических стимуляторов. Демон использовал четыре тела в качестве трона.

Я наблюдал за тем, как Оборванный Рыцарь целиком поедает голову, плечо, руку и позвоночник воина. Существо глотало, давясь, но так ни разу и не прибегло к помощи зубов, чтобы разорвать пищу на части.

Леор напрягся, крепче сжав топор. Ему уже случалось видеть демонов, целые тысячи, однако мало столь могучих и с такого близкого расстояния, да еще и не вступая с ними в бой.

— Не надо, — тихо произнес я.

Привлеченный моим голосом Оборванный Рыцарь резко развернулся и уставился на нас сверху вниз. Его клинок был воткнут рядом как победное знамя. Оружие пробило живот одного из воинов, пригвоздив еще живого легионера к полу.

— С тобой никого нет, кроме этого брата, Хайон? — влажно прорычал демон. — А где белокожий пророк? Где чужая, чье сердце бьется по твоей прихоти? Где маленький перевертыш?

— Они неподалеку.

— Ты лжешь. Здесь лишь два духовных огня, имеющих хоть какую-то ценность — ты да он. — Демон растянул безгубую пасть в улыбке, обнажив потрескавшиеся желтые клыки, и ткнул лапой в мою сторону. — Человек, который намерен быть моим господином, но скован памятью, железом и ненавистью.

Когтистая длань передвинулась, нацелившись на Леора.

— И человек с машиной боли внутри черепа, носящий ошейник Мессии Крови. — От твари исходили жаркие, давящие волны веселья. — Такие грозные воины.

Я оставил его насмешку без внимания, духовным взором оглядывая затянутый дымкой мостик. Выискивая…

Нет. Проклятье, нет. Я ощутил, что Телемахон в другом месте, бежит по кораблю. Смеется на бегу. Треклятый трус. Ему и горстке его братьев удалось спастись.

Оборванный Рыцарь сомкнул когти на ноге, оторванной у близлежащего трупа. Создание занесло лакомство над разинутыми челюстями, а затем уронило в ждущую пасть. Продолжая наблюдать за нами горящими глазами, оно еще несколько секунд давилось и клекотало, расслабляя мышцы глотки, чтобы дать мясу провалиться в желудок.

Корабль загрохотал у нас под ногами. Я не понимал — то ли Дети Императора разносили остов суда в клочки, то ли намеревались отбуксировать его. Был ли у них вообще единый план?

«Сехандур! — раздался голос Ашур-Кая. — Они берут нас на абордаж!»

«Держись, брат. Пусть Анамнезис пробудит Синтагму. Продержись еще немного. Канала больше нет…»

«Значит, мы прорежем еще один».

— Я заплатил тебе кровью предателей, — обратился я к демону, наблюдая за его трапезой.

— Но предателей так мало. Так мало крови.

— Оно говорит? — спросил Леор.

Он видел движение челюстей, но размазанные гортанные звуки, издаваемые тварью, не походили на человеческую речь. Замешательство Пожирателя Миров вызвало очередную ухмылку существа.

— Мои слова тебе непонятны, приемный сын бога Войны?

— Сейчас не время это обсуждать, — ответил я обоим, продолжая смотреть в морду демону.

— Ты целую вечность не взывал ко мне, Ткач Душ. Почему?

Я не собирался попадаться на его приманку.

— На борту этого корабля есть один воин. Пока мы разговариваем, он убегает. Я дам тебе его образ и имя. Догони его. Уничтожь.

— Думаю… на сей раз я не стану выполнять твои требования, Хайон. Я съем твое мясо, выпью душу, и поглядим, что случится тогда.

— У нас с тобой заключен договор.

— Если договор сдерживает меня, а ты достаточно силен, чтобы заставить меня ему следовать, то тебе нечего бояться.

Я поднял пистолет. Леор вскинул тяжелый болтер. Я чувствовал его болезненное, жгучее желание встретиться с этой тварью в бою, испытать себя в схватке с ней и, победив, высоко поднять ее череп.

При виде нашего оружия Оборванный Рыцарь расхохотался. Если бы он захотел нашей смерти, то набросился бы на нас, не дав возможности выстрелить. Я чувствовал, как жар разгорается в моих глазах, как в них мерцают шепчущие огоньки варпа, испаряющие водянистую влагу.

— Повинуйся мне, — произнес я, чувствуя приступ ожесточенной злобы.

Это существо, сколь бы сильным оно ни являлось, было связано законным договором. Я не собирался терпеть причуды его ребяческой гордыни.

— Или?.. — Оно приблизилось еще на шаг. — Что, если я брошу тебе вызов? Что тогда?

«Назад!» — раздался еще один голос, по-настоящему свирепый, шедший отовсюду и ниоткуда.

Крадучись с угрожающей звериной неторопливостью, Гира вышла из моей тени и встала перед существом. Ее когти скребли палубу, оставляя на дюрастали глубокие царапины. Она приняла охотничью стойку настоящего волка: низко присела, ощетинилась и прижала уши к песьему черепу.

— Маленький Перевертыш наконец-то показался. — Оборванный Рыцарь с влажной ухмылкой посмотрел на волчицу сверху вниз.

Это дает представление о размерах демона. Он глядел сверху вниз на волчицу ростом почти что с лошадь.

«Назад! — Гира оскалила зубы, вызывающе зарычав. — Сейчас же отойди назад, не то я пущу тебе кровь».

Оборванный Рыцарь промедлил. Возможно, из-за связывающего его договора или потому, что опасался испепеляющего пламени варпа, которое обрушилось бы на него, сделай он шаг навстречу. Однако я не верю ни тому, ни другому. Я по сей день убежден, что существо удержала моя волчица.

Оборванный Рыцарь ссутулил плечи, попятился и отвернулся, чтобы продолжить трапезовать недавно умершими.

«Моя волчица, — передал я ей. — Благодарю тебя».

«Мой господин», — только и ответила она.

Мышцы на шее демона вздулись буграми, и он небрежно изрыгнул дымящийся, обожженный кислотой шлем. Тот с лязгом упал на пол, шипя и слабо пузырясь в обратном потоке воздуха.

Один из Детей Императора, пронзенный клинком демона, был еще жив. Не знаю, был ли этот бедняга из тех, кто склонен к проклятиям, крикам или угрозам, поскольку в конце жизни у него не осталось времени ни на что из перечисленного. Даже Леор отступил на шаг от пирующего демона, когда тот разорвал легионера на куски, начав с головы. Мы наблюдали, как тварь давится, заглатывая их.

— Убей воина, известного как Телемахон Лирас, — еще раз велел я Оборванному Рыцарю.

— Господин, — наконец уступила тварь.

Демон опять упал на четвереньки и изрыгнул на палубу второй дымящийся, залитый желчью шлем вместе с черепом.

— Тебе, брат-сородич.

Оборванный Рыцарь вдохнул и выдохнул — звук напоминал вопли десятков терзаемых семей — и наклонил увенчанную рогами голову в сторону Леора. Я перевел Пожирателю Миров рев и утробное рычание.

— Он отдает тебе череп.

Леор поглядел на обглоданный череп в наполовину расплавленном шлеме, а затем опять на громадного, закованного в броню демона. Его лицо уродовали спазмы и мышечный тик. Модифицированный мозг бомбардировал тело импульсами боли, но воин сумел выдавить сквозь металлические зубы:

— Скажи своей зверушке, что может оставить его себе.

Оборванный Рыцарь повернулся, схватил свой клинок, и палуба у нас под ногами затряслась от его бега. Один удар мечом — и полуразбитая дверь распалась на куски. А затем он скрылся, преследуя образ Телемахона, который я впечатал в его примитивный мозг.

После него оставалось чувство тянущей пустоты в желудке, той слабости, что наступает после долгой голодовки. Чувство голода, настолько сильного, что от него ноют кости.

— Я снова открою проход, — произнес я. — Когда увижу, как умрет Телемахон.

— Мне нужно вернуться на «Белую гончую».

— Леор, это не вариант.

Он посмотрел на меня. Я видел в его глазах борьбу: остаться и драться вместе со мной или же бежать на мой корабль, где он будет практически беспомощен.

— Хорошо. Я с тобой.

Мы пустились в погоню.

Леору еще сильнее, чем прежде, хотелось сойтись с тварью в бою. Не знаю, с рождения ли он не осознавал собственной смертности, или же это ощущение вышибли из мозга, когда туда вбили черепные имплантаты. Он знал, что демон служит мне, однако все равно горел желанием помериться с ним силами, даже увидев, что тот сделал с почти двадцатью Детьми Императора.

Мы следовали за демоном по верхним палубам, не надеясь догнать столь быстрое существо. Гира двигалась впереди, перепрыгивая через беспорядочно разбросанные останки Детей Императора. Волчица была призраком — она ни разу не прикоснулась ни к одному из тел и растворялась во тьме, когда путь оказывался блокирован, а затем выпрыгивала из теней впереди.

Слежка за демоном не представляла никакой сложности. Стены и пол были покрыты кровавыми пятнами, высохшими брызгами цвета застывающей меди, которые отмечали путь твари. Дети Императора наносили ей раны, а то, что истекает кровью, можно и убить. Однако эта задача была далеко не простой.

Правую стену нескольких коридоров украшали раскаленные линии рассеченного металла, которые оставил огромный медный клинок демона, — тварь рубила дюрасталь на бегу.

— «Белая гончая» под обстрелом, — передал по воксу Леор.

Его тон выдавал то, что не передавали слова. Корабль Пожирателя Миров погибал в пустоте, и он не мог ничего с этим поделать.

— Что с «Тлалоком»?

— Мой корабль цел.

— Вокс-канал все еще открыт?

— Нет.

Правда была проста: я бы осознал и почувствовал момент смерти Нефертари. Однако некоторые секреты предназначались лишь для меня одного.

— Я бы ощутил психический разрыв, — сказал я.

Леор сердито заворчал:

— Просто скажи «магия», и все. Хватит нагонять таинственность.

«Магия». Вот уж действительно глупое слово.

Мы выбрались из командного сектора на основные жилые палубы. Эти узкие, лабиринтообразные коридоры и каюты сплетались со всем очарованием крошечных квартирок города-улья.

Довольно скоро я услышал глухие удары чудовищного клинка по керамитовой броне. Звук эхом разносился по залам, словно звон треснувшего соборного колокола. Снова. Снова. И снова.

Гира исчезла в каюте перед нами, прыгнув в распахнутый люк. За открытой аркой располагался триклиний — одно из помещений, где человеческий экипаж «Его избранного сына» когда-то вкушал свои трапезы из высокопротеиновой похлебки.

Леор оставался рядом со мной. Его азарт нарастал. От его разума во все стороны хлестали волны черной ярости, просачивающейся и в мои мысли. Его злоба пьянила — грубые электрические импульсы, первобытное наслаждение.

Держа оружие в руках, мы вместе ворвались в комнату. Я увидел мертвых врагов, облаченных в черно-розовое. Куски их тел были разбросаны по полу, по обеденным столам, разлетелись к сводчатым стенам. Я увидел Оборванного Рыцаря, который возвышался над побоищем, размахивая своим медным клинком.

И я увидел Телемахона, последнего выжившего.

— Трон Терры, — проговорил я при виде него.

Проклятие, от которого я избавился за десятки лет до того.

Я уже упоминал, что Телемахон обладал прекрасным голосом — мои слова не в состоянии в полной мере выразить его низкую, мощную, медоточиво-гортанную звучность, — однако это не идет ни в какое сравнение с тем, как он сражался в тот день. Вот где была подлинная красота.

Поэты часто восхваляют «грацию воина» и «пляску ног» умелого бойца. За все выпавшие мне годы войны я никогда не видел смысла в этой метафоре, пока не стал свидетелем поединка Телемахона с Оборванным Рыцарем.

Не забывайте, что я ненавижу этого человека. За тысячи лет мы пытались оборвать жизни друг друга более сотни раз. Мне горько вообще говорить о нем что-либо хорошее.

Он сравнялся с демоном по росту, вскочив на длинный стол триклиния, и отводил удары Оборванного Рыцаря мечами, которые держал в обеих руках. Он не просто размывался в движении, а стал чем-то текучим и призрачным. Оба клинка двигались в абсолютной гармонии друг с другом — он парировал, уклонялся, блокировал и наносил ответные удары мечами с математической, безупречной точностью.

Благодаря лицевому щитку Телемахона этот бой, превзойдя границы чудесного, начал отдавать безумием. Прекрасный серебристый лик, совершенное лицо юноши, выглядел абсолютно спокойным. Безмятежным. Возможно, даже скучающим.

Парными мечами непросто сражаться, и еще сложнее делать это хорошо. Многие бойцы лгут сами себе, полагая, будто в этом есть реальное преимущество перед клинком с пистолетом, мечом со щитом или же более мощным и длинным одиночным клинком. К использованию парного оружия обычно прибегают те, кто больше наслаждается рисовкой, чем мастерством, и любит элемент устрашения. Даже в легионах мало кто владеет этим искусством мастерски, и когда видишь воина с двумя клинками — это почти всегда первый признак чрезмерно уверенного в себе глупца.

Но Телемахон превратил рисовку в искусство, которое идеально сочеталось с его невероятным умением. Он поднимал клинки навстречу сокрушающим ударам, и отступал там, где любой другой был бы уже мертв. У Оборванного Рыцаря было преимущество в силе, длине рук и меча, росте, и единственное, что этому мог противопоставить мечник, — полностью вкладываться в каждый отклоняющий удар. Несколько секунд, от которых замирало дыхание, я наблюдал, как Телемахон отступает с диким, яростным изяществом, а клинки искрят, парируя выпады демона. Он не просто блокировал — от такого его мечи уже наверняка бы сломались. Он принимал каждый надвигающийся удар в точности под нужным углом, который позволял отвести основную силу инерции в сторону, а не принимать на себя.

— Умри! — исходя слюной, рычал ему Оборванный Рыцарь.

Плоть демона выгорала от разочарования, обращаясь в дым, — ведь он уже убил или искалечил всех воинов в комнате, кроме этого, продолжающего упорствовать.

— Умри… Умри…

В тот же миг наушники моего шлема затрещали, настраиваясь на входящий сигнал.

— Я тебя недооценил, Хайон, — выдохнул в вокс Телемахон.

Несмотря на изнеможение, ему все еще удавалось поддерживать иллюзию веселья.

Невероятно, вопреки здравому смыслу, Телемахон держался против одного из самых могучих демонов, бывших у меня в подчинении. Пусть даже существо было ранено, но стойкость мечника все равно ошеломляла.

А затем он атаковал. Он отбил клинок демона вбок на достаточное для удара время. Золотистые мечи Телемахона резанули сверху вниз. В ответ на него фонтаном хлынули раскаленные внутренности, и, кажется, я услышал его крик боли. Даже если и так, я не стал бы думать о нем хуже, но позвольте мне быть откровенным: хуже уже просто некуда.

Демон зашатался. В его теле появился зияющий разрыв. Из ширящихся ран в ужасе таращились человеческие глаза. В кровоточащих разрезах показались человеческие пальцы, зубы и языки, рвущиеся на свободу.

Телемахон был повержен. Он скатился со стола на пол. Я увидел, как он цепляется за свой растворяющийся доспех, отрывая шипящие куски, — а затем мне заслонил обзор демон.

— Хайон, — выдохнул он мое имя, не обращая внимания на беззащитного мечника и оборачиваясь ко мне. — Хватит.

Леор распознал угрозу раньше меня. Возможно, в тот миг дало о себе знать некое родство между ним и кошмарным существом: ведь они оба были неразрывно связаны с богом Войны.

Или же, быть может, это высокомерие убедило меня в том, что твари не в силах так легко избавиться от моего контроля. Как бы то ни было, Оборванный Рыцарь отвернулся от Телемахона. Он не стал добивать противника, решив вместо этого добыть мою жизнь в качестве следующей трапезы.

— Я освобожусь! — прорычал он. — Мой клинок положит конец этому договору.

— Стой… — предостерег я. — Демон, ты остановишься.

Но мои слова не дали результата. Они были лишь пустой тратой воздуха. Мне следовало это предвидеть. Я это предвидел. Именно из-за ненадежной, бунтарской натуры существа мне так не хотелось выпускать его.

Тяжелый болтер Леора начал стрелять без моего приказа. Оружие задергалось в руках воина, молотя потоком разрывных болтов по лодыжкам демона. Полетели толстые нити ихора, въедавшиеся при падении в палубу. Леор стрелял, чтобы обездвижить тварь. Он принял сгорбленную стойку, характерную для тех, кто десятилетиями был в легионе оператором пушки.

Леор стрелял понизу, а Гира метнулась вверх. Совершив прыжок, который посрамил бы Раптора, моя волчица приземлилась на спину Оборванного Рыцаря и резко сомкнула челюсти сбоку у него на шее. Бронзовые звенья кольчуги брызгами разлетались под когтями. С клыков Гиры, погруженных в шею демона, хлынул шипящий поток медной крови и раскаленной рекой потек по лапе твари.

Пламя варпа, которое я собирал на кончиках пальцев, потухло. Я не мог поджечь существо, пока на дороге находилась моя волчица. Оборванный Рыцарь ревел, пока она вырывала куски из его тела. В ответ душа волчицы пылала багровым пятном безумной ярости, грозившей поглотить мои чувства. И я не стал сопротивляться. Я с радостью принял это неистовство.

Мой пистолет гудел, не давая отдачи. Я давил на сегментированные спусковые крючки, и три острых ярко-алых лазерных луча впивались в живот Оборванного Рыцаря, воспламеняя плоть вокруг ран. Мне приходилось постоянно делать паузы, чтобы не попасть в Гиру.

Лодыжки и икры существа разнесло в клочья. Остались лишь обугленные нити сухожилий, однако тварь продолжала стоять. Сожженная плоть лохмотьями свисала с мышц, но она продолжала приближаться. Огромная рука сомкнулась на горле Гиры, оторвав волчицу от тела демона вместе с красным куском дымящегося мяса, зажатым у нее в зубах. Прежде чем хотя бы одно из моих сердец успело ударить, демон швырнул волчицу на ближайшую стену.

С такой отчетливостью, что ноздри до сих пор щекочет запах дыма, я помню, как закричал: «Нет!» — и в сознании демона, и самой комнате, и всему миру вокруг нас. Гира ударилась о древнее железо и сползла на пол, дрожа от боли и взвизгивая, как настоящий волк. Она пыталась раствориться в тенях, но те обвивались вокруг нее ленивыми змеями и отвечали на зов волчицы медленнее, чем когда-либо прежде.

Я вновь призвал огонь, и его белый жар заструился с моей руки, а древний пистолет выплюнул три секущих луча.

Ничего. Все так же ничего. Демон горел, ревел, смеялся и никак не умирал. Как бы мы ни взрывали, резали, рвали и жгли его тело, он регенерировал и заново отращивал утраченное.

От напряжения я инстинктивно опять прибег к легкости беззвучной речи.

«Стреляй ему по рукам», — передал я Леору.

Половина болтов разлетелась на куски, ударившись о вертящийся и кружащийся клинок. Те, что попали по лапам демона, не дали результата, кроме ливня едкой жижи от брызг раскаленной крови. Удары, которые разорвали бы человеческое тело на мелкие части, едва пробивали кожу демона. Раны замедляли его, но ничто не могло убить.

Прежде я ни разу не пытался уничтожить Оборванного Рыцаря. Отчаяние придало мне храбрости: я потянулся к нему, простирая руки так, словно вокруг кончика каждого пальца были затянуты петлей нити марионетки. Почувствовал, как моя ментальная хватка нащупала цель и крепла. А затем потянул.

Голова Оборванного Рыцаря дернулась вперед, всего на полсекунды.

Я потянул еще раз. Его левое запястье резко шевельнулось. Правое плечо содрогнулось, немного сильнее, чем при спазме.

Остальные почувствовали, как я сосредотачиваюсь, и возобновили натиск. Гира метнулась с пола, возникла из пляшущих теней и погрузила клыки в бедро Оборванного Рыцаря. Из твари хлынула едкая кровь. Комнату заполнял дым душ и вопли мужчин и женщин, погибших за целую вечность до того.

Телекинетического контроля не хватало, мне необходимо было оказаться внутри того, что заменяло существу разум. Мое сознание нырнуло в озеро удушливой ненависти, составлявшей личность демона, и я увидел тот примитивный франкийский город, который десятки тысяч лет назад умирал в преисподней войны. Услышал крики того далекого дня, ощутил всю ту боль, что ныне служила существу кровью, костями, органами и плотью.

Почувствовал, как пламя пылающего города лижет мою кожу, в точности как кожу многих сотен жителей Альби, убитых трескучей лаской огня.

Я чувствовал все это, пронзая своим сознанием самую сущность Оборванного Рыцаря. Видел лица мертвых и умирающих. Наблюдал, как их вырезают их же защитники. Вдыхал запах крови, дыма и жареной человечины.

Я приготовился. Свел скрюченные пальцы и снова потянул. Плоть демона начала расползаться и трескаться еще сильнее, обнажая окровавленные лица под кожей. Они вопили из растущих прорех, усиливая мучительный хор. Я снова и снова врывался в мысли твари, выдирая их из ее разума и борясь с болью, которую причиняла моя собственная вскипающая кровь.

Оборванный Рыцарь рухнул на пол, превратившись в бьющееся размытое пятно золотистой крови. Из его ран, похожих на географическую карту, хлестал ихор. Он еще раз бросил мне вызов, когда поднялся на четвереньки и пополз, словно животное, с визгом подбираясь ко мне. Ни одно смертное создание не смогло бы двигаться таким образом. Даже его цепкий язык вывалился на пол, помогая когтистым рукам подтягивать тело поближе.

Его физическая оболочка разрушалась, распадаясь на части из-за ран и близости изгнания, но прежде, чем умереть, он опять превращался в комок бесформенной злобы.

Гира вновь приземлилась ему на спину, выдирая из плеч мышечные волокна. Леор бросил свой болтер, вытащил цепной топор и, активировав заискрившее оружие, метнул его в демона. Пилообразные зубья врезались в висок твари и глубоко вгрызлись, захлебываясь приглушенным воем.

Оборванный Рыцарь, прежде вышагивающий с громоподобным ревом, теперь полз на карачках, заунывно стеная. Он не нанес удара — расстояние было слишком большим. Вместо этого он поднял свой меч будто копье, собираясь швырнуть в меня клинок прежде, чем я смогу полностью развоплотить его.

Мои пальцы скрючились, словно когти. Зубы скрежетали. Мои мысли тонули в хоре криков, визга и плача, некогда породивших ту тварь, что ползала передо мной. Вложив в одно усилие все, что во мне оставалось, я потянул.

Гибель твари не походила на последние мгновения смертных: ни вздоха, ни пробегающей по телу дрожи. С треском рвущейся кожи и агоническим воплем демон распался на части. Меч выпал из тающих пальцев, рассыпался в пепел и разлетелся на ветру, которого не чувствовал никто из нас. Хлынула металлическая кровь, застывающая медным озером прежде, чем она успевала прожечь палубу. В твердеющем металле проступил звероподобный лик Оборванного Рыцаря, и губы твари шепнули:

— Хай…он…

А затем наконец все закончилось.

Я стоял на одном колене, не понимая, когда потерял равновесие. Воздух с хрипом вырывался из моих легких. Казалось, будто приходится бороться за каждый глоток, а в противном случае рискуешь уже никогда не вздохнуть. Гира подошла ко мне и упала рядом, взвизгнув по-волчьи. Каждый дюйм ее темной шкуры покрывала корка высохшей медной крови, но едкий ихор не причинил ее физической оболочке никакого вреда. Я почесал ее за ушами.

— Это было поучительно, — произнес Леор.

Он переводил дух, с почти уморительным спокойствием перезаряжая свой тяжелый болтер.

Я набирал воздуха, чтобы ответить, когда вновь уловил резкое шипение растворяющегося керамита.

Телемахон. Он стоял на коленях. Руки дрожали из-за поврежденных нервов, в одном кулаке воин все еще сжимал золотой клинок. От его оплавленной, испещренной оспинами брони и изъеденной кислотой плоти поднимался зловонный пар.

— Я про него и забыл, — задыхаясь, гортанно хмыкнул Леор. — Теперь он не такой красавчик.

— Подними его, — сказал я, — если можешь.

— Что? Нет.

— Делай, как я говорю, Леорвин.

Я вдруг увидел в идее захватить его живым некую новую возможность. Нечто такое, что мне хотелось попробовать.

Пожиратель Миров не стал спорить. Как бы его ни подмывало возразить, он придержал язык. Сейчас я был для него единственным пропуском с корабля, и равновесие сил между нами сместилось.

Когда мы приблизились, Телемахон поднял к нам то немногое, что осталось от его лица. Невозможно, но глаза его остались неповрежденными и ясными, по-прежнему пронзительно-синими. Он встретился со мной взглядом и одарил меня ухмылкой, жуткой на истаявшем, словно свечной воск, лице.

— Насколько плохо?

Корабль вокруг нас содрогнулся, и я снова прорезал дыру в реальности.

— Иди, — обратился я к Леору. — Я буду держать проход открытым.

Я чувствовал его тревогу. Он не умел скрывать свои эмоции.

— Это ничем не отличается от телепортации.

Он не поблагодарил меня — и в пору нашего братства слово благодарности от Леора было редким сокровищем — однако я ощутил тайную признательность под тем бурлящим месивом ярости, в которое превратился мыслительный процесс Пожирателя Миров под влиянием имплантатов.

Он развернулся, волоча за собой бесчувственное тело Телемахона, и шагнул внутрь.

«Леорвин Огненный Кулак прошел, — раздался голос Ашур-Кая. — Вместе с пленником».

Мой черед. Я стиснул Саэрн обеими руками и вместе с моей волчицей шагнул в когтистое ничто, ожидающее по ту сторону реальности.

Во время Великого крестового похода Тысяча Сынов атаковала планету под названием Варайя — похоже, что это было искажение или разновидность имени древнего индазийского бога-духа. Так ее назвали первые колонисты, и население сохранило имя на протяжении поколений. Мы именовали ее Пятьсот Сорок Восемь Десять, поскольку это был десятый мир, приведенный к согласию с Империумом 548-м Экспедиционным флотом.

Тот мир сильно напоминал рассказы о Старой Земле, Былой Терре: его поверхность утопала в океанах, а моря кишели подводной жизнью. Города Варайи защищали чрезвычайно мощные и беспощадные лазерные батареи, которые уничтожали большую часть десантных кораблей Имперской Армии и Легионес Астартес, пытавшихся высадиться. Чтобы пробиться сквозь сеть зенитного огня, мы воспользовались десантными капсулами — однако противовоздушная оборона планеты была столь интенсивной, что даже капсулам не всегда удавалось достичь поверхности.

И все же мы должны были захватить планету, не уничтожая ее. Орбитальная бомбардировка применялась против системы противовоздушной обороны крайне умеренно — не для ограничения потерь среди гражданского населения, которые тогда, как и во всех имперских завоеваниях, считались несущественными, — но ради сохранения промышленной значимости города.

Наша десантная капсула шла в первой волне. Со мной были Мехари и Джедхор, оба живые, дышащие и верные настолько, насколько того мог требовать от них любой из братьев или командующих. Они были пристегнуты к ограничительным креслам по обе стороны от меня. Нашей целью являлся портовый район столицы, где первой волне предстояло вывести из строя противовоздушную оборону, чтобы пропустить подкрепления от флота.

Простая фраза, что нас сбили, прозвучит сухо, однако именно это и произошло. Десантная капсула взорвалась и развалилась в воздухе на части. Внутрь ворвался ревущий ветер, сопровождавший наше стремительное падение. Доспех покрыло вспыхнувшее топливо, и я был объят пламенем, даже падая. И это было долгое, очень долгое падение.

Мы рухнули в портовую гавань. Силы удара о воду хватило, чтобы сломать мне ногу в трех местах, раздробить локоть, пробить висок и вывихнуть из сустава левое бедро и левое плечо. Я должен был умереть. Так и произошло с пятью другими легионерами.

Силовая броня неимоверно тяжела и совершенно не обладает плавучестью, в том числе и доспехи со встроенными гравитационными суспензорами. Я тонул, не имея никаких шансов удержаться на плаву, даже если бы не получил таких травм. Мой шлем слетел, замки сломались при ударе о поверхность. Из-за этого вместо воздуха я вдыхал воду. Вдобавок, когда я ушел под воду, прометий, с неугасимой цепкостью налипший на мою броню, продолжал гореть.

Меня генетически сконструировали с тремя легкими и ограниченной способностью дышать ядовитым газом, чужеродной атмосферой и даже водой. Страха не было — по крайней мере, в человеческом понимании. Присутствовала доля шока: я почти хохотал от облегчения при мысли о том, что выжил. Однако все это сопровождалось стыдом от постигшей нас неудачи, опасением не выполнить задание и тревогой, что мои раны серьезнее, чем кажутся по ощущениям. Искалеченный, горящий и тонущий, поначалу я был слишком ошеломлен, чтобы призвать на помощь Искусство.

Ощущения от входа в канал были похожи на это. Заторможенность движений под водой. Боль от огромного давления на кости и органы. Все звуки приглушаются, напрочь утратив смысл, но при этом становятся похожи на крик боли. Чувствуешь, что тонешь, объятый пламенем. Что сгораешь, при этом втягивая в легкие ледяную воду. Гадаешь, увидишь ли еще хоть раз солнце.

Я не удерживал проход открытым на другой стороне, и оттого он был еще менее стабилен. Крики больше напоминали вой. Я шагал сквозь липкую, царапающуюся черноту, которая тянула меня за горло, запястья, лодыжки и…

…и налетел прямо на кулак Леора. Он с хрустом врезал мне в лицевой щиток, с такой силой, что я пошатнулся, а бегущие по глазным линзам данные визоров сбились. Мне пришлось стянуть с себя шлем и вдохнуть спертый рециркулированный воздух мостика «Тлалока», приправленный пряным запахом пота.

— Это за то, что солгал мне, — пояснил Пожиратель Миров. — Это было совсем не похоже на телепортацию.

Глава 5

ГРУППИРОВКА

Перо Тота все скребет и скребет, и я ловлю себя на мыслях о крови. Той крови, что вскоре прольется в этой хронике, и той, что пролилась за десять тысячелетий сражений, прошедших с тех пор, как первые из нас встали рядом с магистром войны в битве на борту боевого корабля «Прекрасный».

Кровь никогда не имела значения для Абаддона. Старые легионы, старые роды, старое наследие… Эти вещи ничего не значили для него тогда и ничего не значат сейчас. На них патина незаслуженной гордости. Черный Легион не видит в остальных Восьми ничего, кроме позора поражения, маскирующегося под отчаянную дерзость проигравших.

И не важно, что вы слышали о его тирании, — ему нет дела до беспрекословного подчинения приближенной элиты, равно как не ценит он и верность, которую можно купить. Для него, для его армий ценны братские узы. В изгнавшей нас империи, в жестоком к нам прибежище и в тени отцов, которые подвели нас, Абаддон предложил нечто новое. Нечто чистое.

Слишком многие из нашего рода видят в себе не более чем сыновей своих отцов. Они стали ущербными отражениями амбиций и идеалов их примархов и не считают никакой другой жизненный путь правильным. Но я задам вам тот же вопрос, что задавал им: разве вы не самостоятельные люди? Разве вы лишь отражения создавших вас мужчин и женщин в следующем поколении? Ответ прост, поскольку вопрос нелеп. Мы все — намного больше, чем копии тех, кто произвел нас на свет.

Абаддон усвоил эту истину на собственном жизненном опыте еще в те первые дни, даже до того, как мы убедили его вернуться и подобрать мантию магистра войны. В конечном итоге ему предстояло объединить тысячи воинов, сотворенных по образу потерпевших неудачу отцов, и научить этих запутавшихся сыновей, как стать братьями. Он заставил нас смотреть в будущее, а не сражаться за уже потерянное прошлое.

Именно тогда жизнь в Великом Оке перестала казаться чистилищем. Затронутая варпом пустота превратилась в убежище, и ее сила сулила перспективы.

Я говорил вам, что в варпе присутствует зло, и это так. Но это еще не вся правда.

Когда вы слышите, как мы, воины «Армий Проклятых», говорим о богах и их Нерожденных детях, то слышите, как мы лжем сами себе. Не потому, что счастье в неведении, а потому, что оно необходимо. Мы воспринимаем вещи таким образом из милосердия к рассудку.

Служители богов, которых Империум считает не более чем немытыми ордами безумных культистов и обманутых еретиков, проповедуют всемогущество своих злобных повелителей. Эти жалкие толпы вопиют о «Хаосе» как о разумном зле, а также о силе, скрытой в его искажающем прикосновении.

Любому псайкеру, связан ли он духом с Золотым Троном или же возвышается в рядах офицеров Адептус Астартес, известна простая истина: человеческая душа — свет во тьме. Душа — это маяк на том уровне, что лежит за пределами реальности, и демонов влечет к подобным огням душ вечный злой голод.

Душа псайкера, ценнейший из трофеев, горит стократ ярче.

Да, все так. И нет, все неверно.

Знаете, что на самом деле находится по ту сторону пелены? Можете представить, что такое на самом деле варп?

Мы.

Это мы. Правда в том, что в галактике нет ничего, кроме нас. Это наши эмоции, наши тени, наша ненависть, похоть и отвращение ожидают на другой стороне реальности. Вот и все. Каждая мысль, каждое воспоминание, каждая мечта, каждый кошмар, когда-либо посещавший любого из нас.

Боги существуют, поскольку мы породили их. Они — наша собственная низость, ярость и жестокость, наделенные формой и облеченные божественностью, так как мы не в силах представить ничего столь могущественного, не наделив его именем. Изначальная Истина. Пантеон Хаоса Неделимого. Губительные Силы. Темные боги… Простите, но я едва могу произнести последнее из этих имен, не вынуждая моего писца, терпеливого и прилежного сервитора, несколько секунд фиксировать лишь прерывистый хохот.

Варп — это зеркало, в котором кружится дым наших пылающих душ. Без нас в нем не было бы никаких отражений, никаких видимых узоров, никаких теней наших желаний. Когда мы глядим в варп, он смотрит в ответ. Он смотрит нашими глазами, той жизнью, которой мы его наделили.

Эльдары верят, что прокляли сами себя. Может, да, а может, и нет. Не важно, ускорили ли они свою гибель, или же возвестили о ней, они оказались обречены в тот миг, когда первый обезьяноподобный человек подобрал камень и с его помощью проломил брату череп.

Мы одни в этой Галактике. Наедине с кошмарами всех, кто жил, надеялся, неистовствовал и плакал до нас. Наедине с кошмарами наших предков.

Так что не забывайте эти слова. Боги не питают к нам ненависти. Они не кричат, требуя уничтожения всего, что нам дорого. Они — это мы. Наши грехи, что находят путь обратно в сердца, давшие им жизнь.

Мы — боги, и созданные нами преисподние — для нас самих.

Мы бежали от Детей Императора и бросили остальных умирать.

Нужно ли мне подробно описывать позор нового отступления? Правда, которую я пообещал говорить, состоит в том, что бегство уже не казалось чем-то постыдным. Мы бежали, чтобы остаться в живых, чтобы дать бой в другой раз. Мы не боролись за высшую цель, и никакая победа не стоила того, чтобы умирать за нее. Наши тела еще дышали, и это было все, чего мы желали. Я еще не поведал вам, как вообще пережил падение Просперо. Уверяю вас, после этого я уже не стыдился нового бегства.

Итак, мы бежали. «Тлалок» был выгодно расположен с самого начала сражения: он все еще находился ближе к границе шторма, чем «Зловещее око» и «Челюсти белой гончей». Корабли Сынов Хоруса и Пожирателей Миров подошли почти вплотную к разбитому остову, чтобы забрать свои катера, — но Ашур-Кай сразу же отвел «Тлалок» подальше от схватки, зная, что мы будем полагаться на канал. До нас добрался лишь один из кораблей Детей Императора, и пушки «Тлалока» отбили у него охоту к погоне. Нас взяли на абордаж, однако я не увидел никаких признаков того, что захватчики добрались до командной палубы.

Война в пустоте разворачивается по одному из двух сценариев. Оба неторопливы, степенны и ведутся терпеливо, несмотря на весь пыл и всю ярость.

Первый представляет собой работу на точно рассчитанной дистанции: корабли перестреливаются с невообразимых расстояний, щеголяя поистине математической красотой. Имперский флот редко ведет сражение с помощью дальнобойных орудий, отказываясь при этом от мощных бортовых залпов, однако подобное едва ли является чем-то неслыханным. Такая стратегия боя мешает проявить сильные стороны легионов и нелюбима большинством имперских капитанов, которые желают обрушить на врагов всю огневую мощь своих кораблей. Но, как я уже сказал, подобное случается. Эти битвы с применением математического прогнозирования и расчетов траекторий — сами по себе разновидность искусства, и в них можно одержать верх, лишь выведя из строя или уничтожив корабль противника. Чаще всего в них не бывает реального победителя, а одна из сторон предпочитает бежать.

Пока мы встречались с пленным пророком Фалька и старались уцелеть при внезапном нападении сардара, Ашур-Кай вел бой второго типа. Это схватки, где скрежещет металл, а надсаженные глотки раздают приказы, перекрикивая вой аварийных сирен. Жаркие и полные ненависти перестрелки с маневрами медленного разворота, массированным беглым огнем пушек с чудовищно близких расстояний и бортовыми залпами, которые с ревом уходят в пустоту, пока корабли проходят встречными курсами в вечной ночи. Между корпусами боевых звездолетов, словно ножи, мелькают абордажные капсулы, вонзающиеся в цель с яростными ударами металла о металл. Целые палубы, отведенные под орудийные батареи, содрогаются от ярости канонады.

Эти сражения можно выиграть, уничтожив вражеский корабль, но к чему впустую терять такой приз? Мы говорим о городах в космосе, которые создаются ценой тысяч жизней и миллионов часов на специализированных верфях с бригадами обученных техноадептов и армиями их рабов, зачастую с использованием технологий, ныне утраченных Империумом и его врагами. Нельзя просто взять и отбросить такие соображения. Чаще корабль противника хотят взять в качестве трофея.

Как и в тизканской игре кутуранга, схожей с терранским регицидом, победа достается стороне, сумевшей уничтожить вражеских владык. Абордажные команды целятся в мостик и пробиваются к командной палубе, чтобы прикончить или захватить всех, кто способен управлять кораблем и удерживать его в бою. В Черном Легионе мы стали называть подобное гха в’маукрис — «удар копьем в горло».

Как всегда случается в пустотных сражениях легионов, защита «Тлалока» свелась к отражению абордажных атак, и это замечательно нам подходило. Я годами продавал свои умения прочим группировкам — то Механикум, то в разное время всем Девяти легионам — и всегда требовал особых условий оплаты. Изредка я соглашался на драгоценное знание. Но никакого золота, никаких рабов и боеприпасов. Чаще всего я брал плату холодным железом марсианских машин войны.

Мы связывали их с сознанием Анамнезис, что дало ей контроль над металлическими телами орды боевых роботов. Никто из врагов, пытавшихся взять «Тлалок» на абордаж в ходе боя, еще не уходил живым. Мы называли этот разрушительный коллективный разум Синтагмой.

Я уселся на свой трон на центральном возвышении и подался вперед, чтобы следить за оккулусом. Корабль вокруг нас содрогался. Три киборгизированных раба на платформе пустотных щитов выдавали сообщения, не отрывая взглядов от расчетного стола. Щиты держались. Мы находились слишком далеко от основной схватки, а большая часть флота Детей Императора занималась тем, что добивала корабли Фалька.

Однако абордаж замедлил нас, равно как и то, что Ашур-Кай держал курс, ожидая, пока я войду в канал. На нас нацеливались три эсминца, каждый из которых был под стать «Тлалоку». Их носовые орудия рассекали пустоту гибельными лучами, а мы неслись впереди с пылающими жаром щитами и пытались поднять поле Геллера, прежде чем броситься обратно в шторм.

Сейчас им было нас не догнать. Только если бы мы допустили какую-нибудь глупость.

Именно этого и добивался Леор. Он хотел развернуться, а Ашур-Кай отказывал ему в этом.

— Еще не слишком поздно. Мы могли бы пробиться.

— Могли бы, — отозвался альбинос. — Но не станем.

— На моем корабле почти пятьдесят воинов.

— Как волнующе.

— И больше десяти тысяч рабов.

— Как много.

— Колдун, я тебя предупреждаю…

— Если бы тебе было дело до жизней твоих людей и слуг, то, возможно, следовало дважды подумать, прежде чем опрометчиво высмеивать вражеского командира, когда тот предлагал свою милость.

А вот и оно. Ашур-Кай высказывал неодобрение мне, маскируя его под отповедью другому. Всегда мой наставник в той же мере, что и брат.

— Леор, — окликнул я Пожирателя Миров со своего трона. — Хмуро глядя на провидца, ты ничего не изменишь.

Воин в красном повернулся ко мне и взошел по ступеням к командному трону.

— Пятьдесят человек, Хайон. Пятьдесят легионеров.

— Пятьдесят мертвых легионеров.

Леор расстегнул замки шлема и снял его, обнажив лицо, рассеченное уродливыми швами. Накладки из синтетической кожи не совсем совпадали по цвету с эбеновой настоящей, а все зубы во рту были заменены бронзовыми клыками. Металлические зубы были обычным делом среди Пожирателей Миров, однако до того момента мне еще не доводилось видеть зубов из армированной бронзы. Из-за ран, полученных за века сражений, Леорвин Укрис выглядел, словно его сшили из кое-как подогнанных лоскутов.

— Нам всего лишь нужно подойти достаточно близко, чтобы подобрать спасательные капсулы.

— Леор, мы не станем возвращаться.

— Как это на тебя похоже, — презрительно ухмыльнулся он. — Показать врагу свою задницу вместо того, чтобы стоять и драться. Бегство от боя подходит тебе, сын Магнуса. Зачем нарушать сложившиеся за всю жизнь привычки, а? Совсем как на Просперо, когда я обнаружил тебя съежившимся среди пепла.

Я смотрел на него, откинувшись на троне и не произнося ни слова. Стоило ему поднять свой тяжелый бластер, как все пятьдесят рубрикаторов на командной палубе вскинули оружие, целясь в стоявших в центре зала семерых Пожирателей Миров.

«Не стреляйте», — велел я им.

Ситуация выходила из-под контроля.

— Думаешь, меня пугают твои братья-трупы, колдун?

Растерзанное лицо Леора сводил мышечный тик — результат работы вгрызающихся в мозг церебральных имплантатов. Я чувствовал в воздухе вокруг него нерожденных демонов, облизывающих зачатки зубов. Они лакомились его болью и яростью.

— Леор, мы не станем возвращаться. Мы не можем. Посмотри на меня. Ты меня знаешь. Знаешь, что я бы не бросил твоих сородичей на смерть, если бы мог их спасти. Я бы даже открыл проход и протащил их через него, если бы мог. Взгляни на оккулус. Твой корабль уже погиб. Он погиб в тот момент, как началась атака. Даже если бы ты сразу туда добрался, это бы ничего не изменило.

Истинность этих слов была вполне очевидна, поскольку мы наблюдали конец нашей недолговечной флотилии. Гибель кораблей занимала много времени: во многом это напоминало океанские лайнеры, которым требовалась целая вечность, чтобы полностью затонуть. «Зловещее око» распалось на части у нас на глазах, а Фальк так ни разу и не ответил на наши вызовы. «Челюсти белой гончей» разваливались и горели, а мы не отвечали им. Братья Леора гибли, проклиная нас за трусость.

— Ты мог бы попытаться, — в последний раз надавил Леор.

— Я владею силой, Леор, но я не бог.

Он отвернулся от меня, больше не говоря ни слова.

— Отключить связь, — обратился я к одному из сервиторов-рулевых.

Я устал слушать яростные крики обреченных Пожирателей Миров.

— Слушаюсь, — отозвался киборг.

В центре схватки один из кораблей исчез во внезапной вспышке ослепительного света. Пробой варп-ядра? Разрыв, проделанный в ткани спокойного ока бури? У Фалька не было сколько-нибудь могущественных колдунов.

Впрочем, Саргон. Пророк. Мог ли он…

— Что это был за корабль? — спросил я.

Ашур-Кай ответил, не открывая глаз. Он полагался на свои чувства, а не сбоящий и мерцающий тактический гололит.

— «Восход трех светил».

Самый новый и наиболее поврежденный корабль Фалька.

— Он скрылся?

— Он пропал, — поправил меня Ашур-Кай.

В преисподней это могло означать что угодно. Поглощен штормом и разметан по всему Оку. Заброшен в собственное будущее. Стерт из реальности.

Я отвернулся.

— Если желаешь, мы оставим тебя в ближайшей крепости Двенадцатого легиона.

Вместо ответа Леор сплюнул на пол возле моих сапог.

После этого наше бегство стало постыдно легким. Я оставался на своем троне на командной палубе. Случайно подключившись к общему вокс-каналу, я с изумлением услышал вопли Нефертари. Она все еще была заперта в Гнезде.

— Ты ее не освободил? — спросил я Ашур-Кая. — Не дал ей сражаться, когда нас брали на абордаж? Брат, ты с ума сошел?

Альбинос сердито глянул на меня усталыми красными глазами.

— Меня занимали более важные вещи, чем развлекательные прогулки твоей убийцы.

Он развернулся и зашагал прочь. Меня чуть затронул барабанный пульс его ярости — сдержанной и почти рафинированной. Ему хотелось поговорить с Саргоном как провидцу с провидцем и извлечь из пророчеств Несущего Слово любые крохи истины. Ашур-Кай был восхищен этим хитросплетением судьбы и негодовал, что я не провел встречу так, как сделал бы он на моем месте.

Ко мне приблизилась Гира. Она обошла трон по кругу, а затем уселась подле меня. Ашур-Кай вернулся на свой балкон, управляя кораблем в согласии с Анамнезис. Леор и его люди удалились, куда им заблагорассудилось. Похоже, их устраивало любое место, лишь бы подальше от меня. Остались только я и моя волчица.

«Тебе не следовало спасать того, которого Ашур-Кай называет Огненным Кулаком. Он братоубийца, и ему нельзя доверять. Я вижу это в его сердце».

Я посмотрел на Гиру, опять оторвав взгляд от бурлящего шторма на экране.

«Убийство сородичей — наименьшее из прегрешений воинов легионов. Никто из нас не может утверждать, что не совершал этого».

«Слова смертных, — фыркнула она, — и оправдания смертных. Я говорю о более черных и глубоких предательствах».

«Знаю. Но я перед ним в долгу, как и перед Фальком».

Волчице было в точности известно, чем я был обязан Леору. Она присутствовала при падении Просперо. Тогда была ее первая ночь в обличье волка.

«Жизнь — это больше, чем старые клятвы, господин».

«Довольно странная мысль для связанного клятвой демона».

Я провел закованными в перчатки руками по ее черной шерсти. Волчица внутри нее ответила на ласку рычанием. Демон проигнорировал ее.

«Договор — это не клятва, — сказала она. — Договор ограничивает жизненную силу. Клятва же — это то, о чем смертные блеют и визжат друг другу в мгновения слабости».

Теперь она дышала, что делала редко. Тело волчицы было для нее одной из предпочтительных форм, не более того. Ей доставляли удовольствие смертоносность и символизм облика семейства собачьих, и не было никакого дела до имитации жизни.

«Гира, если бы Хорус Возрожденный ступил на планеты Великого Ока…»

Волчица вздрогнула, словно прогоняя озноб. Ее безмолвный голос сочился злобой.

«Пантеон разделяет твою тревогу по поводу такого перерождения. Жертвенный царь умер так, как ему было суждено умереть. Он не может восстать вновь. Его время прошло. Эра Двадцати Ложных богов окончена. Мы вступаем в Эру Рожденных и Нерожденных. Так есть, и так должно быть».

Я молчал, тщательно обдумывая ее слова. Она явно была не расположена к дальнейшим рассуждениям.

«Я пойду», — передала она низким рычанием, встала и, крадучись, двинулась прочь.

Экипаж мостика отшатывался от шагавшего среди них огромного волка-демона. Гира не обращала ни на кого из них внимания.

«Куда ты идешь?»

«К Нефертари».

С этими словами волчица покинула зал, оставив меня озадаченно пялиться ей вслед.

Следующим ко мне подошел Ашур-Кай. Он все еще сердился.

— Мы взяли пленных, — сообщил он.

Событие было таким редким, что стоило отдельного упоминания. Синтагма практически никогда не оставляла ничего живого.

— Семерых Детей Императора.

Прежде чем ответить, я некоторое время глядел на него.

— Было бы крайне полезно, если бы ты предвидел хотя бы тень того, что с нами сегодня произошло, пророк. Нам удалось бы избежать изрядного количества смертей и унижения.

— Верно. — В его алых глазах светилось спокойное понимание происходящего. — И было бы просто чудесно, если бы пророчества работали именно так. Ты знал бы об этом обстоятельстве, будь у тебя хоть доля таланта или уважения. Куда мы теперь направляемся?

— Галлиум.

Ашур-Кай постепенно возвращался к тщательной и бесстрастной обработке аналитических данных. В ходе разговора он рассчитывал свои ответы, как когитатор — математические выкладки. Галлиум — это было разумно. Нам предстояло дозаправиться, перевооружиться и провести ремонт.

— А после Галлиума? — надавил он.

Я знал, о чем спрашивает мой брат.

Решился ли я уже тогда? Был ли готов прыгнуть в ловушку Саргона и рискнуть всем на окраине Лучезарных Миров во имя высшей награды? Честно сказать, не знаю. Обдумывать — не значит сделать. Соблазн — еще не решение.

— Дай мне время, — сказал я. — Решу.

Я ощутил безмолвное подтверждение, но не согласие. Провидец сдержанной походкой вернулся на свою наблюдательную платформу. Одна его рука покоилась на навершии убранного в ножны меча.

Мне не хватало еще разбираться с его царственным гневом. Я поднялся с трона, но не для того, чтобы последовать за братом.

Впервые я встретил Леорвина Укриса среди пепла Тизки, за несколько столетий до неудавшегося сбора флота. Пожиратели Миров прибыли на наш растерзанный родной мир, чтобы самолично узреть, что же сотворили сыны Русса.

Хрустальный город пал, Просперо сгорел, остались лишь мертвые и умирающие. Магнус, первый господин моего легиона, бежал. Он, а также большинство уцелевших воинов скрылись через варп в свое новое убежище на Сорциариусе. Колоссальная энергия, высвобожденная подобной манипуляцией, утянула сердце Тизки вместе с ними в финальный судорожный исход. После этого остались только опустошенные окраины города, парки и широкие проспекты которых были усеяны миллионами мертвецов.

Я не был среди тех братьев, что добрались до Сорциариуса. В конечном итоге мне предстояло отправиться туда позднее, после окончания войны на Терре.

На самом же Просперо я не прокладывал себе дорогу к центральной Пирамиде Пхотепа, чтобы присоединиться к последнему бою Аримана. Я пробивался по пылающим улицам, и мой путь пролегал к западному краю города. Мне нужно было добраться до Пограничных Зиккуратов и сделать это без братьев, поскольку «Тлалок» ушел вместе с остальным флотом. На его борту находилась Анамнезис, а также те из моих воинов, кто пережил Ересь лишь для того, чтобы погибнуть от бессмысленной Рубрики Аримана. Ашур-Кай командовал «Тлалоком» в мое отсутствие, так что оказался далеко от Просперо, когда планета пала. Я, с какой стороны ни посмотри, был один.

И мне не удалось достичь своей цели. Помешали раны. Я уже получал серьезные ранения прежде, в океане Варайи, однако тогда эти травмы легко зажили, стоило мне выбраться из воды. Идея о том, чтобы умереть от них, казалась скорее смешной, чем пугающей. Это были не удары топоров, булав и снарядов болтеров.

Когда я больше не смог бежать, то, пошатываясь и хромая, продолжал идти к горизонту, где к небу возносились ступенчатые пирамиды. Когда больше не смог стоять, то пополз, а когда уже не смог ползти… не помню. Сознание оставило меня — его помутила боль в расколотом черепе и израненном теле.

В какой-то момент среди последовавшего безвременья я помню, как глядел в ночное небо и думал, что звезды могут быть нашим наконец-то подоспевшим флотом на орбите. Тьма приходила и отступала тошнотворными волнами — день, ночь, закат, рассвет. В изменениях неба не наблюдалось никакой упорядоченности, по крайней мере, ее не могли уловить мои гаснущие чувства.

Гиры не было рядом — она покинула меня в поисках помощи. Я чувствовал холод. Генетические улучшения, заставлявшие тело компенсировать потерю крови, уже не помогали. Еще болел живот, но без ощущения времени я не мог знать, что это — первые укусы голода или же затянувшаяся агония истощения.

Помню, как чувствовал, что мои сердца замедляются, сбиваясь с ритма, а одно из них бьется слабее и даже медленнее, чем другое.

— Этот жив, — раздался голос с некоторого расстояния.

То были первые слова, которые я услышал от Леора.

Я думал о той встрече спустя столько лет, шагая по залам «Тлалока» в поисках Пожирателя Миров и шестерых его уцелевших братьев.

Они устроили себе временное логово в одном из арсеналов корабля. Там уже заставили трудиться рабов с различных палуб. Их оторвали от всех текущих обязанностей, чтобы провести обслуживание доспехов и оружия Пожирателей Миров.

Двое воинов сражались на металлических распорных стержнях, вытащенных из стен корабля. Еще один сидел, прислонившись к ящику с боеприпасами, и монотонно бился затылком о железную коробку. В его омываемом болью сознании я ощущал размеренное, почти как хронометр, облегчение: боль внутри черепа слабела при каждом ударе головы о ящик. Он посмотрел на меня. Его взгляд не был тем расфокусированным взглядом имбецила, которого я ожидал. Это был измученный, все осознающий взгляд. Я чувствовал в нем злобу. Он ненавидел меня. Ненавидел мой корабль. Ненавидел, что оставался жив.

Вокруг Пожирателей Миров двигались тени. Слабые духи страдания и безумия, привлеченные к истерзанным воинам и с каждым мигом приближающиеся к рождению.

Леор избавился от половины брони, пользуясь для этого крадеными инструментами. Как и у закованных в доспех крестоносцев самых примитивных культур, нам требовалось немало времени и помощь обученных рабов, чтобы надеть и снять боевую экипировку. Каждая из пластин механически подгонялась к своему месту и синхронизировалась с теми, что располагались под ней.

— Дай нам арсенальных рабов, — так поприветствовал меня Леор, прежде чем указать на несчастных бедолаг, «чистящих» элементы его доспеха грязной ветошью. — Эти никчемны.

Причина заключалась в том, что «эти» не владели необходимыми техническими навыками. Теперь на «Тлалоке» оставалось немного арсенальных рабов, поскольку мало кто из нас в них нуждался. Рубрикаторы вряд ли могли снять с себя доспехи — учитывая, что, кроме доспехов, от них почти ничего не осталось.

Обо всем этом я умолчал, а сказал лишь:

— Я подумаю, если попросишь вежливо.

Он ухмыльнулся. Никаких вежливых просьб не планировалось, и мы оба это знали.

— От пленного провидца Фалька у меня мурашки по коже пошли. Как думаешь, его корабль спасся?

— Это возможно, — согласился я.

— В твоем голосе не слышно особой уверенности. Эх, жаль. Фальк мне нравился, пусть он и был слишком подозрителен по отношению к своим друзьям. Ладно, так чего ты хочешь, а? Если ты пришел за извинениями, колдун…

— Нет. Хотя с твоей стороны было бы любезно хотя бы признать тот факт, что я спас тебе жизнь.

— Ценой пятидесяти моих людей, — отозвался он. — И моего корабля.

Его фрегат годился в лучшем случае на свалку, о чем я и сообщил.

— Может, это и был кусок помойного дерьма, — сказал Леор, со скрежетом зубов изобразив нечто, что с большой натяжкой можно было бы назвать улыбкой. — Но это был мой кусок помойного дерьма. А теперь говори, зачем ты на самом деле пришел.

— За списком мертвых.

Он поглядел на меня — несмотря на уродовавшие лицо шрамы и швы, оба его темных глаза были не аугметической заменой, а теми, что достались ему при рождении. Приподняв бровь, а точнее, образовавшуюся на ее месте рубцовую ткань, он в искреннем замешательстве переспросил:

— Что?..

— Список мертвых, — повторил я. — Ты спросил, зачем я пришел. Вот зачем. Я пришел выслушать список мертвых.

Теперь они все смотрели на меня. Дуэлянты застыли. Сидевший на полу больше не бился головой о ящик позади себя.

Леор десятилетиями командовал Пятнадцатью Клыками и служил офицером в легионе во время Великого крестового похода. Он не стал оборачиваться к своим людям за подсказкой, однако я почувствовал, что он мысленно учитывает присутствие воинов. Леор знал, что его бойцы наблюдают за ним, за этой сценой, за тем, как он отреагирует. Но также я ощущал и паучье присутствие механизмов, затормаживающих его разум. Напряжение подтачивало здравый смысл, терпение и концентрацию, проталкивая по черепу боль вместо мыслей.

Молчание затянулось. Я чувствовал, как боль у него в голове усиливается, переходя от пощелкивания и искрящих замыканий к нарастающей пульсации. От этого его верхняя губа скривилась, совсем как у собаки.

— Скал, — произнес он. — Геносемя не извлечено. Аургет Малвин, геносемя не извлечено. Уластер, геносемя не извлечено. Эреян Морков, геносемя не извлечено…

Он перечислил всех, одно имя за другим. Все сорок шесть имен. Произнеся последнее: «Сайнгр, геносемя не извлечено», он умолк и посмотрел на меня с мрачным весельем во взгляде.

— Я занесу их имена в Погребальную Песнь корабля.

Погребальная Песнь была традицией Тысячи Сынов. Прочие легионы пользовались другими названиями, такими как Архив Павших у Пожирателей Миров или, в случае Сынов Хоруса, Оплакивание. Это были не просто перечни потерь, а летописи — почетные списки, драгоценные для легиона реликвии. На наших кораблях это обычно выглядело как свитки с записанными тушью именами и званиями.

— В архивы этого корабля? — спросил один из бойцов Леора.

— Я передам все записи первому же встреченному кораблю Пожирателей Миров.

— Хайон, нашему легиону мало дела до списков мертвецов.

— И тем не менее предложение остается в силе. Однако перечисленные сейчас воины погибли в битве, которая свела нас вместе. Мы несем общую ответственность. Их следует внести в Погребальную Песнь «Тлалока».

Пожиратели Миров переглянулись, а затем посмотрели на Леора. Леора, который только что передал мне список мертвых, как апотекарии в легионах традиционно передавали их командующим офицерам.

Между нами что-то промелькнуло: своего рода взаимопонимание. Ничего психического, ничего столь примитивного и очевидного. Но он кивнул, признавая это, и ударил кулаком без перчатки по моему нагруднику — что-то вроде жеста братского согласия.

— Возможно, у тебя все же есть хребет, колдун. А теперь убирайся отсюда и найди нам настоящих арсенальных рабов. Нам нужно, чтобы о нашей броне позаботились.

«Хорошо сработано, — прозвучал в моем сознании голос Ашур-Кая. — Они будут нам полезны».

«Мои мотивы не настолько холодны и циничны, провидец».

Леор оглянулся на своих братьев и продемонстрировал бронзовые зубы в неприятной улыбке.

— Мы останемся. Пока что.

Никто не стал спорить.

— Два вопроса, — произнес Леор. — Что ты намерен делать с Телемахоном?

Для секретов было уже несколько поздновато. С моей точки зрения, список мертвых скрепил наш союз.

— Я планирую проделать с ним нечто неприятное.

Пожиратели Миров обменялись хрюкающими смешками.

— А что это за вопли в воксе? — поинтересовался Леор.

— Это моя подопечная. Я с ней сейчас разберусь.

Глава 6

ПОДОПЕЧНАЯ

Массивные переборки Гнезда оставались закрытыми, сдерживая внутри зловоние, столь густое, что его практически можно было увидеть. Кислый запах тухлятины накладывался на смрад гниения, и общая сумма была такой отвратительной, что у смертного заслезились бы глаза. За запертыми дверями лежала одна лишь тьма.

Я не видел и не чуял этого сам. Я воспринимал все посредством чувств моей волчицы.

Гира поприветствовала зловонное нечто ворчанием. Низкий волчий рык глухо вырывался из усеянной кривыми клыками пасти. Приветствие, если это можно так назвать, поглотила искусственная ночь.

Закрытые двери Гнезда не представляли препятствия для волчицы. Чтобы пройти за них, ей потребовалось всего лишь шагнуть в тень по одну сторону железной переборки и вырваться в черноту на другой стороне.

«Зачем ты это делаешь?» — спросил я ее. Гира явно была самкой, насколько ей подобные вообще могли обладать понятием о поле. Вряд ли это было сознательным выбором, скорее, лишь атрибутом избранной ею физической оболочки.

«Я иду к ней, — отозвалась волчица, — потому что могу».

И с этим она начала подъем.

Это место не всегда называлось Гнездом. Оно было делом рук Нефертари. После ее появления этот участок судна преобразился, как преобразились многие вещи. До того как чужая присоединилась к нам, это помещение было шахтой грузового подъемника, диаметра которой хватало для перевозки между палубами танков и огромных количеств боеприпасов.

После прибытия Нефертари экипаж «Тлалока» быстро приучился пользоваться другими лифтовыми платформами. Эта же стояла отключенной, холодной и пустой. Ее системы были полностью деактивированы.

Мы с Гирой привыкли к слиянию чувств, в чем и состояло одно из главных достоинств нашей связи, однако сейчас я ощущал тревожную неловкость, исходящую от ее разума, словно волчица пыталась утаить от меня свои мотивы. Именно тогда я понял, что она уже бывала тут без меня. Возможно, не раз.

«Больше дюжины раз», — подтвердила она.

«Я не знал».

«Мое существование не ограничено связью с тобой, господин».

Гира подняла взгляд вверх. Над головой тянулся полукилометровый туннель, доходивший до хребтовых укреплений корабля. Старые кабели и готическая резьба придавали шахте сходство со скелетом — вертикальный проход с ребристыми стенами, испещренный пристально глядящими черными глазами тысячи открытых подходных туннелей. То же самое было и внизу. Шахта уходила дальше, глубоко во мрак. Волчица вошла в Гнездо недалеко от вершины.

Восприятие Гиры было не похоже на красноватые тона целеуказателя космодесантника или тусклое марево человеческого зрения. Она видела души как мерцающее пламя, а все остальное — как очерченное контуром ничто.

«Нефертари», — передала волчица во мрак, хотя моя подопечная была практически глуха к любой беззвучной речи.

Многочисленные открытые люки, ведущие из длинного туннеля в остальную часть корабля, означали, что Нефертари могла находиться где угодно — для нее весь «Тлалок» был площадкой для игр, — однако Гира знала, где искать.

Волчица сорвалась с места в короткую пробежку, сиганув с платформы в туннель. Мгновение она падала сквозь черноту вездесущей тени. В следующий же миг она уже крадучись вышла из темноты сотней метров выше, скребя когтями по холодному металлу верхней платформы. Снова и снова бросаясь в тень, Гира продолжила подъем.

Через пять минут она обнаружила первое кровавое пятно. Спустя еще три — нашла первое тело.

«Зачем ты идешь к ней?» — спросил я волчицу.

«А ты не можешь догадаться?» — снисходительно отозвалась она.

Она мельком обнюхала мертвое тело. Далеко не новое убийство. Старый труп, одна из брошенных игрушек Нефертари, прикованный к стене и подвешенный за лодыжки. На искаженном сером лице явственно застыла последняя предсмертная мука. Моя подопечная выдернула зубы мертвеца и вырезала руны чужих на его плоти, пока он был еще жив. Пока это еще был он, а не оно.

В восприятии Гиры мертвец почти не отличался от сковывавших его цепей или от стены, на которой он висел. В нем не было души, и потому он не представлял никакого интереса. Если я слишком долго глядел глазами волчицы, это зачастую приводило к мутным, тяжелым головным болям, пронизывавшим мой череп. Я чувствовал, что очередная из них уже на подходе.

Наверху висели еще тела. Нефертари имела обыкновение сковывать несколько жертв и подвешивать их в туннеле одновременно, чтобы их вопли эхом разносились в темном проходе от хребта судна до расположенных с другой стороны железных костей «Тлалока». Она называла это своей музыкой.

Разумеется, ей не требовалось карабкаться вверх-вниз, как людям из экипажа. Она могла украшать шахту туннеля связками своих жертв и потрошить их на досуге, не нуждаясь для этого в чем-то столь приземленном, как опоры для рук.

Некоторые из тел принадлежали людям, прочие располагались на разных ступенях эволюционной лестницы между чистокровным человеком и порождениями варпа. Шестеро — и мимо них Гира пробиралась, проявляя чуть больше любопытства, — были воинами Легионес Астартес. Захваченные в ходе старых рейдов пленники, отданные Нефертари в пищу.

Один из них таращился на мою волчицу гнилушками истлевших серых глаз. Гира вошла в соседнюю тень, даже не удосужившись обнюхать тело.

Наконец она беззвучно выскользнула из темноты наверху шахты подъемника, в истинное Гнездо. Огромный зал с куполом был закрыт внешними защитными пластинами. Толстая чешуйчатая броня полностью перекрывала вид Пространства Ока снаружи. Помещение могло освещаться исключительно с дозволения Нефертари. В эту ночь все было погружено во мрак.

Гира, крадучись, двинулась вперед, изучая столы, которые на самом деле были стойками, и стены комнаты, на самом деле — тюрьмы. Затем она взглянула вверх, на горгулий и других гротескных тварей, лепившихся к скелетообразной конструкции и злобно глядевших вниз, скалясь и распахивая пасти в беззвучном крике. Целая орда статуй из темного камня, недовольных присутствием волчицы.

Она не видела Нефертари. Не чуяла ее. Не чувствовала. Все вокруг смердело гниющей плотью и кровью, но Гира слышала неподалеку дыхание раненого животного. С этого можно было начать. Волчица пошла дальше, выслеживая и выискивая.

«Будь осторожна».

«Ты не понимаешь, о чем говоришь, господин. Она никогда не причинит мне вреда».

На одной из стоек впереди колыхалось пламя души — мерцающая белая аура, запятнанная трепещущими прожилками страха. На столе лежал скованный, жалкий в своей слабости человек. Задыхаясь, он молил о помощи. От него несло кровью, п о том и стыдом, а аура переливалась полосами длительной агонии. На нем были остатки формы с инженерной палубы.

Гира подошла к пленнику, наблюдая, как человек дрожит на холоде. Тот нечленораздельно вскрикнул, протягивая то, что осталось от его руки, и волчица обнюхала открытые раны. Внутреннее кровотечение. Разрывы органов. Кем бы ни был раненый, он уже ушел слишком далеко, чтобы впредь принести хоть какую-то пользу.

Зверь медленно двинулся по кругу. Гира шла по охотничьим угодьям другого хищника, и теперь инстинкт брал в ней верх над прежними заверениями.

Нефертари была неподалеку. Жилы симпатической связи тянулись между искаженной болью аурой узника и ее собственной огненной душой, уходя в глубь помещения. Они трепетали, словно нити паутины, слабо озаренные пламенем души.

Гира пошла дальше, двигаясь по психическому следу объединенных страданием душ. Она петляла меж столов, и свисающие цепи поглаживали мышцы ее спины и плеч.

Вот перо на полу. Она принюхалась — перо не было ни черным, ни серым, а имело матово-угольный темный оттенок, промежуточный между этими цветами.

В сером пространстве впереди слабо горело пламя души. Ослабленной, истощенной. Вот почему волчица не почувствовала мою подопечную сразу. Нефертари умирала.

При виде нее у меня застыла кровь. Нефертари лежала ничком, наклонив голову, чтобы висок касался пола. Казалось, ее швырнули наземь и оставили там умирать — создание с безвольно раскинутыми конечностями, окруженное озером темных волос.

Когда волчица приблизилась, сознание Гиры затопила нездешняя вонь чуждой плоти. Смрад замерзшего металла, исходящий от чрезмерно белой кожи, накладывался на пряный насыщенный запах горячей нечеловеческой крови. С клыков волчицы потянулись нити горькой слюны. Близость к любому живому существу пробуждала в Гире голод.

Чужая дернулась и приподняла голову. Наиболее явными признаками ее нечеловеческого происхождения были остроконечные уши, темные крылья и раскосые глаза, однако то ощущение тревожной неправильности, которая всегда видится в чужеродной нам жизни, исходило от каждой частицы ее тела. Вплоть до манеры двигаться: движения Нефертари были слишком плавными. Она была изящна настолько, что это казалось зловещим и вызывало невольный озноб.

Глаза моей подопечной были черны, как безоблачная ночь, но нечеловеческое восприятие Гиры фиксировало лишь тлеющие угли души за остекленевшим взглядом. Одно из крыльев чужой колыхнулось с шелестом переворачиваемой страницы.

— Ты… — Мертвенно-синие губы Нефертари скривились в слабой пародии на улыбку.

Ее голос напоминал шипение обнажаемого клинка.

Гира не могла ответить вслух. Челюсти волчицы не предназначались для речи смертных.

Чужая приподнялась на трясущихся руках, и изо рта у нее побежал ручеек крови. Ее крылья прижались к спине и, трепеща, сложились. Я никогда не сумел бы предсказать такую близость между этой парой. Из всех существ на моем корабле они должны бы были ненавидеть друг друга сильнее всего. Я ни разу не чувствовал ничего, кроме настороженного равнодушия, между ними — моими сестрами, моими любимыми слугами.

Волчица продолжала приближаться беззвучной поступью. Когда клыкастая пасть прикоснулась к плечу чужой, Нефертари протянула дрожащие пальцы и обняла зверя за шею.

— Я хочу пить, — прошептала она. — Все эти никчемные жизни бессмысленны. Их души слабы, а боль ничего не значит. Сколько бы я ни убила, меня все равно мучит жажда. Но мы могли бы убить Ашур-Кая. Ты и я, Гира. Мы могли бы убить Ашур-Кая. Хайон нас простит.

Теперь чужая прижималась лбом к меху волчицы. Они были достаточно близко друг к другу, чтобы обмениваться беззвучной речью, даже теперь, когда чувства Нефертари притупились от голода.

«Нет».

Неслышимый голос Гиры был чем-то средним между собачьим рычанием и ревом медведя.

«Белый Провидец нужен нашему господину».

— Он меня простит.

«Да», — согласилась Гира, и я ощутил раздражение волчицы: Гиру злило, что я вижу ее глазами сцену, которая должна была оставаться тайной.

«Хайон простит тебе все. От этого убийство Белого Провидца не становится мудрым решением».

Какое-то время Нефертари хранила молчание, держась за волчицу. Я почувствовал… что же я почувствовал? Идея, что между ними может присутствовать что-то общее, казалась мне совершенно нелепой, однако так оно и было на самом деле.

— Где Хайон?

«Он был с человеком по имени Огненный Кулак. Теперь он готовится присоединиться к нам».

— Он меня запер.

«Ему пришлось запереть тебя после прошлого приступа голода, мучившего твою душу».

Вновь наступила тишина. На сей раз она не просто затянулась, а воцарилась на несколько минут. Никто из них не нарушал ее. Эта честь принадлежала мне.

Воздух разорвало снопом визжащего света, с ревом ударил ветер. В этой буре вопили неприкаянные души. Я чувствовал то отчаяние, с которым незримые руки тянулись из ревущей вспышки и с надрывным, жадным воем вцеплялись в кожу и волосы Нефертари. О, как же им хотелось ее получить! Нерожденные дети Младшего бога всегда желали ее.

Все они разом утихли с тем же гулким ревом, который возвестил об их появлении.

— Нефертари, — произнес я, вложив в одно слово приветствие и извинение.

На мгновение я увидел себя глазами Гиры: громадный силуэт, увенчанный похожим на солнце ореолом едкого золотистого света. Надвигавшаяся головная боль развернулась в полную силу, наполнив череп волнами жара и ненависти.

Эльдарская дева приветствовала меня лишь холодным взглядом.

— С тобой все в порядке? — спросил я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Я хочу пить, — прошипела она мне, отпустив шею волчицы и поднимаясь на слабых ногах.

— Знаю. Мы направляемся к Галлиуму. Уход от центра облегчит твои страдания. Ашур-Каю следовало бы выпустить тебя поохотиться и напиться, когда нас брали на абордаж.

— Я хочу пить, — повторила она.

Слышала ли она меня вообще?

Я шагнул поближе. Гребень моего шлема, расчерченный полосами цвета кобальта и полированной бронзы, отбросил на темное железо пола уродливую тень.

— Нефертари…

— Я хочу пить, — на этот раз она прошептала эти слова, а не прошипела их.

— Я отдам тебе кого угодно из экипажа. И еще у нас есть несколько пленных Детей Императора.

— Никто из них ничего не стоит, — выплюнула она отказ от моего предложения. — Бессмысленная боль ничтожных душ. Так глубоко в Могиле Рождения… Хайон, мне нужно больше. Отдай мне Ашур-Кая.

— Я не могу этого сделать.

— Можешь! — Она оскалила зубы, и это не было улыбкой. — Можешь, но не станешь. Ты предпочитаешь мне отказать.

— Называй это как хочешь, — ответил я. — Гира, отойди от нее.

Тайная близость между ними вызвала у меня странную тревогу. Волчица повиновалась, бесшумно подойдя ко мне, но было очевидно, что зверь подчиняется неохотно — и в тот момент я ненавидел их обеих за это.

На сей раз Нефертари действительно умирала. Я видел это так же отчетливо, как ощущала моя подопечная. Прерывистый ритм ее сердца был болезненно замедленным. Я слышал, что ему не удается поддерживать такт, и оно трепещет в груди неистовым стаккато. Она миновала стадию боли, миновала даже муку. Это было страдание, переполнившее ее плоть и кости и поразившее саму суть. Крылья выглядели так, словно много дней теряли перья и привлекали мух. Вены под полупрозрачной кожей выделялись, будто черные трещины на грязном мраморе. Раскосые глаза, обычно столь яростные и сосредоточенные, помутнели и остекленели.

Она не могла умереть без моего разрешения. Однако могла достичь такой стадии агонии, что я позволил бы ей умереть во имя тех остатков сострадания, которые еще сохранялись в моем сердце.

Было больно видеть ее настолько ослабевшей. Близость шторма становилась для нее проклятием, приближение к Младшему богу час за часом вытягивало жизнь из ее тела. Из-за этого Око по праву считалось худшим из укрытий для племени Нефертари, но при этом и лучшим, поскольку ее сородичи никогда не последовали бы за ней сюда по собственной воле. А у нее была сотня причин скрываться.

Такова была моя Нефертари, создание из проклятого рода. Ее расе более не оставалось места в Галактике.

Она распростерла крылья, готовясь взмыть вверх и снова улететь к горгульям над головой.

— Нет, — сказал я ей.

Моя протянутая ладонь сжалась под неторопливое урчание сервоприводов в сочленениях перчатки. Телекинетическая пустота потянула эльдарскую деву за лодыжки и запястья, приковывая к земле. Летунья забилась и протестующее закричала.

Связать ее тело было детской задачкой. Значительно сложнее манипулировать разумом. Психическая невосприимчивость Нефертари означала, что мне придется пожертвовать изяществом ради грубой силы, а она входила в число тех немногих душ в Галактике, кому я не хотел причинять вреда сверх необходимого. В конце концов, она была моей подопечной. И бессчетное количество раз спасала мне жизнь.

Не обращая внимания на укоризненные взгляды Гиры и крики Нефертари, я сосредоточился на бесконечно малых психических манипуляциях внутри сознания чужой. Вдоль моего позвоночника побежал ручеек пота, что лишь мешало сосредоточиться. Подобные тонкие психические воздействия не давались мне естественным образом. Мои таланты лежали в области более жестоких методов.

Я пронзал своим шестым чувством ее мысли, полные беспомощного гнева, пробивая внешнюю оболочку ярости и более глубокие слои боли, все эмоции и воспоминания, чтобы нащупать внутреннюю механику нечеловеческого мозга.

И… вот оно: пряди биоэлектрической силы, соединявшие сознание с мышцами. Тысячи их связывали мозг с остальным ее телом. Было бы несложно отделить их грубым нажимом мысли. Но вместо этого я сжал их, помассировав невидимыми пальцами. Надавить в одном месте, ослабить в другом.

Биение ее сердца замедлилось. Глаза закрылись. Она упала на палубу — марионетка с обрезанными нитями и истощенным телом, — и я с облегчением неторопливо опустил руку.

Искусственный сон не продлился бы долгое время. Мне необходимо было утолить ее жажду. Она нуждалась в боли, питалась страданием. Чтобы она продолжала жить, другие должны были истекать кровью — иначе пустота по капле выпивала ее душу.

Воистину не существует более жалкой, проклятой богами расы, чем эльдары.

— Я хочу, чтобы ее покормили, когда она проснется, — произнес я вслух.

Гира глядела на меня немигающим взглядом. Она никогда не моргала.

— Я велю рубрикаторам притащить тридцать рабов на уровень входа в святилище и оставить их там в оковах.

«Это шторм. Неистовый круговорот в могиле рождения Младшего бога».

Я бросил взгляд вверх, на пластинчатую защиту, скрывавшую из вида пустоту. Я слышал ее — вопли потерянных душ, сопровождавшие продвижение корабля к пункту назначения. А также чувствовал ее, ощущал, поскольку есть опасности, которые невозможно игнорировать. Шторм, в котором мы шли, был чем-то из мифических кошмаров. Бог, погубивший расу Нефертари, высасывал из нее жизнь, взывая к душе, которую Ему задолжали.

«Ты рискнул идти через варп, — с нажимом передала Гира. — Здесь? Сейчас? В этом шторме?»

Я посмотрел на волчицу, что, крадучись, кружила возле меня. Существо превосходило по размеру большинство настоящих волков, да и множество других деталей не совпадало. Гира могла бы целиком проглотить ребенка.

«Я едва ли стал бы открывать Гнездо, зная, что она может сбежать», — ответил я.

Больше ни разу. Чтобы прекратить прошлую бойню, понадобилось три дня.

«Почему ты здесь? Что это за тайная близость между вами?»

«Ты настолько слеп к потребностям тех немногих, кто тебе предан?»

Очевидно, так и было.

«Так просвети меня».

«Я — единственное живое существо на борту этого корабля, чья боль никогда не поддержит ее. Когда ее мучит жажда, моя близость не подпитывает ее страдание. А она — единственная из смертных, кого мне запрещено уничтожить. Когда мне хочется есть, рядом с ней я не чувствую соблазна».

Я задался вопросом, в какой мере эта фраза принадлежала волку в сердце Гиры, а в какой — демону в ее голове. Это звучало почти так, словно зверь говорил о товарище по стае.

Гира почувствовала мое любопытство и ощерилась, с резким щелчком сомкнув челюсти.

«Не смейся надо мной. Твоя кровь будет очень приятна на вкус, колдун».

«А вот этого вкуса, моя любимая волчица, тебе никогда не узнать».

Глава 7

ОРЕОЛ

Я уже привык к скрипу пера Тота по пергаменту. Это шорох стал фоном моей теперешней жизни, совсем как когда-то, давным-давно, им был непрерывный гул громадных двигателей «Тлалока».

После «Тлалока» был «Дух мщения». А после него — «Крукал'Рай», известный Империуму под именем «Планетоубийцы». Каждый из них обладал собственной песнью механизмов, и она в какой-то степени умиротворяла. Скоро мы доберемся до той части моей летописи, когда мы ступили на палубы «Духа мщения». Это приятные воспоминания. Времена единства. Времена братства.

Прошлой ночью ко мне приходили мои пленители. Они явились с вопросами, вызванными, вне всякого сомнения, теми воспоминаниями, что я уже им передал. Первое, с чего они начали, — изложение длинного перечня имен и титулов, приписываемых мне — моим деяниям и побоищам, учиненным армиями, которые маршировали под моим знаменем. Звучало несколько тожественных голосов. Суд вершили мужчина, женщина, юноша, старик. Единственное, что их объединяло, — абсолютная искренность интонаций.

Они безостановочно зачитывали сотни титулов. Сотни. Сколько прошло веков с тех пор, как в Империуме произносили вслух мое подлинное имя?

Отрезвляющая мысль.

Мои пленители перечисляли титулы, и большую часть из них я в той или иной форме уже слышал раньше. Это были проклятия, которые выкрикивали небу мои враги в руинах городов, сожженных моими воинами. Имена, которые безоружные и невинные произносили в молитвах, заговорах и благословениях, надеясь, что я никогда не возникну из тьмы, будто некое мифическое чудовище.

Некоторые из этих имен были образны до мелодраматизма и неимоверно пышны, другие же знали только в одном городе или на единственной планете. Многие — и они вызвали у меня улыбку — были присвоены за зверства, совершенные армиями моих братьев по приказу других моих братьев. Почти дюжина перечисленных расправ произошла на планетах, где я никогда не бывал. О трех опустошенных мирах мне вообще не доводилось слышать.

Последовали вопросы от людей, привыкших получать ответы. Их речь была спокойной и размеренной. Эти мужчины и женщины сотни лет вырабатывали в себе устойчивость к ереси, окружая собственные души броней пренебрежения. Они презирали меня, однако не боялись. Разумеется, в этом состояло еще одно проявление их невежества. Они не боялись меня, поскольку не знали по-настоящему, с чем имеют дело.

Они задавали свои вопросы, но я умолк, размышляя о сотнях имен, которыми они меня наделили. Было бы приятно видеть их, соотнести лица с голосами. Еще лучше было бы почувствовать их, потянуться к ним тайным зрением. Но при всей своей наивности и невежестве они не были глупцами. Они знали, как удерживать меня в плену.

— Все эти имена, — произнес я, спокойно выдохнув.

Мои инквизиторы замолчали. Единственный звук, перекрывавший их тихое дыхание, издавало перо Тота, продолжавшее скрести по пергаменту.

— Империум построен на поклонении неведению. Я говорю так без намерения оскорбить. Неведение поддерживает стабильность, а стабильность сохраняет Империуму жизнь. Насколько мирным стало бы людское стадо численностью в бессчетные триллионы, узнай оно, что находится по ту сторону пелены реальности? Насколько покорны были бы они, если знали хотя бы тень правды? Неведение — это необходимое зло для империи.

Они не стали спорить. Мои хозяева слишком умны, чтобы утруждать себя ложью.

— Вы утратили так много знаний, что я едва в силах понять, где заканчивается ваше невежество и начинается невинность. Опять же я не желаю оскорбить. Просто таково положение дел. Вы дали мне сотни имен и перечислили сотни войн. Большинство — мои. Многие — нет.

— Вы называете меня Архиеретиком Ангелус Порфира. Но я никогда не видел этого мира, ни разу. Называете Зарафистоном так, будто ваша осведомленность должна вызвать у меня благоговейную дрожь, однако Зарафистон — это не имя, данное при рождении. Это титул, впоследствии сросшийся с личностью. И вы именуете меня Игетмором, но Игетмор — это даже не имя. Это выражение из забытого языка мертвого мира. Оно означает «ткач» или «пронзатель» варпа. И, как оказалось, я не единственный воин, носивший этот титул. Похоже, что этим именем сознательно и по собственной прихоти наделяют любого, за кем в данный момент охотится Империум. Начинаете понимать, что я имею в виду?

— Какого языка? — спросила одна из женщин. — С какого мира?

— Корневое наречие хтонийское. Я говорю на нескольких его диалектах. Сама планета называлась Хтония. Я кратко упоминал о ней, рассказывая о наследии Фалька.

— Еще до твоих воспоминаний мы знали о Нечестивой Хтонии, сгинувшей за эти десять тысячелетий.

В том, как она произнесла название планеты, было нечто особенное. В ее голосе слышалась такая непоколебимость, такая абсолютная уверенность, что она владеет ключами от царства. Сколько закрытых архивов пришлось расшифровать этому инквизитору, чтобы вырезать оттуда крошечный кусочек запретного знания? Насколько отчаянно пытался Империум вычистить все записи о Предавших легионах?

И все же насмешка над их невежеством означала бы непонимание масштабов Империума и его десятитысячелетней приверженности притворству, будто прошлого никогда не было.

— Ты затягиваешь, — укорил меня один из мужчин. — Расскажи нам, как Сыны Хоруса получили свое новое название. Расскажи, как они стали Черным Легионом.

Сперва мне нечего было ответить. Я не был уверен, что вопрос задан искренне.

— Я обещал, что расскажу, как погибли Сыны Хоруса и родился Черный Легион. Я никогда не говорил, что первое стало вторым.

Однако он еще не закончил. Ему тоже было что процитировать из священных текстов.

— Вот что написано Гадателем Дианфоном: «Итак, изгнанные со Святой Терры и навеки воцарившиеся в преисподней, Сыны Хоруса, вероломный Шестнадцатый, стали Черным Легионом».

A-а. Все вдруг стало понятно.

— Позором с тенью преображены, — тихо проговорил я самому себе. — В черном и золоте вновь рождены.

— Что?

— Я же говорил вам — началу предшествовал конец. Сыны Хоруса никогда не правили в Оке. Их призраки не командовали ничем, кроме склепов, в которые превратились их боевые корабли. Их тени правили павшими крепостями. Сыны Хоруса умерли десять тысяч лет назад. Я знаю. Я наблюдал, как это произошло. Они были Шестнадцатым легионом. Но Черный Легион не был основан Императором и никогда не сражался в его славу. У него нет номера. Номерами наделяли лишь легионы Великого крестового похода, а мы, о мои имперские друзья, мы — легион Долгой Войны.

Пять месяцев мы шли, готовились и залечивали раны.

Каждое утро по бортовому времени я тренировался с Леором в клетках для поединков, топор против топора. Иногда на нас бесстрастно глядел Ашур-Кай, порой же выжившие братья Леора наблюдали и радостно вопили, когда один из нас наносил особенно изящный или жестокий удар. Они никому не отдавали предпочтения и хвалили все стоящие удары, а не только подбадривали своего командира. Это вызывало у меня восхищение.

Вокруг них часто проявлялась боль, раскалывавшая их черепа. Когда церебральные имплантаты вгрызались по-настоящему глубоко, из пустоты возникали мелкие трепещущие духи-частицы страдания, которые ползали по броне Пожирателей Миров. Эти безмозглые импульсы воплощенного страдания носились по красному керамиту, словно ящерицы, а затем снова растворялись в насыщенном варпом воздухе. По большей части легионеры вообще не обращали внимания на эти несущественные явления — возникновение малых демонов эмоций едва ли являлось редкостью в Оке — но особенно часто мелкие бестии кишели на помощнике Леора, воине по имени Угривиан. Как-то раз я увидел, что тот съел одну из них. Крошечное змееподобное создание билось в его кулаке, пока он не откусил щелкающую зубами голову и не проглотил лакомство, издав низкий смешок.

— Ты же знаешь, что Нерожденные не годятся нам в пищу, — заметил я.

Угривиан заглотил остаток извивающегося белого тельца. Я наблюдал, как тварь билась в его пищеводе, вспучивая мышцы шеи, пока не провалилась в желудок.

— Хайон, ты хорош на топорах, и я это уважаю. Но ты слишком высок и могуч, чтобы признать: нет лучшего способа оскорбить врага, чем превратить его в дерьмо после того, как ты с ним покончил.

К своему стыду, я рассмеялся.

— Угривиан, ты омерзителен.

— Омерзителен. Честен. — Он пожал плечами. — В этом проклятом богами месте это одно и то же.

Ашур-Кай отвергал все предложения поединка. Я принимал их вместо него, часть выигрывал, часть проигрывал и всегда наслаждался жаром боевого пота, омывавшего тело. Мне этого не хватало, я слишком долго жил в обществе одних лишь рубрикаторов.

Никто из нас не говорил о дурацком стремлении Фалька отыскать Абаддона и «Дух мщения». Никто не говорил о Лучезарных Мирах.

Однажды утром, когда мы с Леором стояли в изнеможении после схватки, продлившейся четыре часа и завершившейся яростной ничьей, я увидел, как из дверей зала за нами наблюдает Нефертари. Вдали от шторма она исцелилась, утолив свою мучительную жажду за счет посланных ей мною рабов. Однако она все равно редко покидала Гнездо. В то утро она покачала головой, забавляясь только что увиденным спаррингом, и покинула нас, не получив вызова.

Покрытое шрамами лицо Леора было залито п о том.

— Твоя мерзкая чужая наблюдала за нами.

— Наблюдала.

— Я мог бы ее победить.

— Нет, — честно ответил я. — Ты бы не смог.

Спустя несколько дней в ходе поединка, где мы пользовались только не активированными боевыми клинками, он испытал старинный и прославленный трюк: попробовал отвлечь мое внимание.

— Мне нравится твой топор, — сказал он в паузе между столкновениями клинков.

— Что?

— Твой топор. Он мне нравится. Я его хочу.

Я разучился искусству простой беседы, да и никогда не был особенно одарен в этой области. Как и большинство из Легионес Астартес.

— Помнишь, как я нашел тебя на Просперо? — усмехнулся он. — Лежащим поверх мертвых Волков и сжимающим в руке топор того большого ублюдка. Волк-чемпион, которого ты убил, — напомни-ка, как его звали?

Пока я отвечал, он отступал, пытаясь воспользоваться своим трюком и выиграть место для маневра. Однако я двигался за ним — клинок к клинку.

— Эярик Огнерожденный.

Я знал об этом, так как имя было выгравировано на самом Саэрне. А еще Волк выкрикивал его, пытаясь убить меня. Вне всякого сомнения, он хотел, чтобы моя тень отправилась в загробную жизнь, зная, кто стал причиной ее гибели.

— Они все делали не так, как остальные из нас, да? У них даже имена были безумные.

— Это было духовное имя. Они пользовались ими как…

— Мне плевать на их оправдания, — проворчал Леор, когда наши ножи сцепились.

Мы сошлись, глаза в глаза, пока он не отшвырнул меня на несколько метров назад. Поединок продолжился.

Минут через десять он ни с того ни с сего произнес:

— Благодарю.

Умно, умно. Я чуть не опустил клинок.

— За что ты меня благодаришь?

— За то, что вытащил меня с того корабля.

— Не за что. Если хочешь, мы можем провести еще формальные похоронные обряды для твоих погибших в битве братьев.

— Похоронные обряды. — Его изуродованное лицо рассекла бронзовая ухмылка. — Хайон, война добирается до всех. Нет смысла упиваться горем. У вас, тизканцев, всегда был такой пунктик, а? Делать из горя искусство. Искусство жалости к самим себе.

Он не дал мне ответить.

— А кто такой Телемахон? — поинтересовался он.

— Старинный враг.

— Это очевидно, иначе ты бы не заставил меня волочить его полумертвое тело через твои магические ворота.

— Прошу, не называй это магией.

Он ухмыльнулся, и наши клинки опять скрестились.

— Ну, так потешь меня. Я всегда не прочь обзавестись новым объектом для ненависти. Кто он такой?

— Враг с Терры. — Я подозревал, что этого ответа будет достаточно, чтобы навести его на верный путь, и оказался прав.

— А-а… — зло рассмеялся Леор. — Предполагалось, что капитан Лирас и те пурпурные ублюдки из Пятьдесят первой роты поддержат тебя, да? А они бросили вас трепыхаться на ветру и не выпустили по стенам дворца ни единого болта.

Эта история не была чем-то из ряда вон выходящим. Сотни отрядов во всех Девяти легионах приступили к Осаде Дворца Императора, но обнаружили, что III легион нарушил строй и вышел из боя. Пока мы сражались и умирали на стенах последней твердыни войны, Дети Императора разоряли колыбель человечества, наслаждаясь убийством беззащитных или обращая их в рабство.

Думаю, именно в тот день большинство из нас поняли, несмотря на все безумие той войны, насколько глубоко пал III легион. Не поддался богам. Нет, этому нельзя «поддаться», разве что по незнанию. Я имею в виду, они опустились до того, что в первую очередь преследовали собственные желания. Отбросили все амбиции ради удовлетворения смертных страстей. Вот подлинное, настоящее падение.

— Ты многих потерял на Терре? — спросил Леор.

— Да, — признал я.

Мы оба тяжело дышали. Оба боевых ножа затупились и зазубрились почти до полной непригодности.

— Очень многих.

— Мы оба, колдун. Столько планирования, да? Столько военных советов на борту «Духа мщения». Самые продуманные замыслы наших отцов превратились в мочу, стоило только нашим подошвам коснуться святой земли. После того боя мне доводилось видеть более крупные сражения, но поражение никогда не ранило сильнее, чем в тот день.

Боль в его голосе была такой реальной, такой искренней, что я сделал шаг назад, давая ему передышку. Это заслуживало более рассудительного и полного обсуждения, чем…

Его локоть угодил мне в щеку, швырнув меня на пол.

— Слишком просто, — сказал Леор. — Это по-тизкански: отвлекаться на сантименты и меланхолию. Понимаешь, что я подразумевал под превращением горя в искусство?

Я принял его протянутую руку, и он помог мне подняться.

— Урок усвоен.

Сперва мы направлялись на безопасную нейтральную территорию. Для нас это означало Галлиум. Х а Шерхан, моя группировка, не имела собственного родного порта, но Галлиум был близок к этому. На орбите над богатым минералами шаром с оболочкой из охряных облаков располагался Ореол Ниобии, небесная крепость Правительницы Кераксии. В прошлом мы несколько раз вели с ней дела. Я соответствовал ее взыскательным стандартам, и она всегда платила чрезвычайно хорошо.

Чтобы добраться до Галлиума, потребовалось пять месяцев, на протяжении которых мы быстро рассекали волны эфира. Пространство Ока не является ни реальным, ни нереальным — это невозможное сочетание того и другого, и на их пересечении возникает третья стихия, располагающаяся между законами физики и миром фантазий и кошмаров. Наше напоминающее чистилище царство — такое место, где сама реальность отзывается на капризы разумов смертных. Эмоции и мысли преображают затронутую варпом материю. Вокруг вас появляется то, что вы представляете. Происходит то, о чем вы думаете. Требуется некоторая сила, чтобы попросту не уничтожить самого себя непослушной мыслью, но со временем мы приспособились.

Я сокращу описание, чтобы было понятно и тем, кто никогда не ступал в эмпиреи — место встречи богов и людей. Имперские провидцы и астропаты нередко заглядывают слишком далеко, слишком глубоко и страдают от последствий этих проникновений в бездну. Они лишаются рассудка и вопят о невероятных картинах, объявляя их панорамами загробной жизни.

Извращенные башни из плоти и костей, вырастающие из усыпанной черепами почвы адских миров Ока, — это не сооружения, возведенные п о том и работой инженерной мысли. Эти невообразимые конструкции не были построены рабами, мутантами и демонами. Твердыни преисподней воздвигнуты из амбиций и силы воли, а не из рокрита и дюрастали.

Как я уже говорил: вокруг вас сложится то, что вы вообразите.

Галлиум был одним из таких миров. Планета представляла собой одну колоссальную литейную фабрику, тянувшуюся от полюса до полюса и от края до края горизонта. На поверхности уже давно уничтожили все следы естественного климата. Густые неподвижные облака поднимались из миллиона дымоходов и труб цехов тяжелой промышленности, а непредсказуемые осадки выпадали в виде внезапных ливней едкой кислоты.

Крепости-плавильни Галлиума в прошлом несколько раз предоставляли «Тлалоку» боеприпасы и ремонт в обмен на мои услуги Правительнице. На поверхность планеты я спускался лишь однажды и не имел ни малейшего желания повторить этот опыт. Не слишком интересно наблюдать за миллиардами форм бутафорской жизни, колдовством призванных из Эфирии, чтобы трудиться в шахтах и кузницах. Население планеты состояло из заводных железных аватар, не имеющих лиц и отличительных особенностей. Внешне они напоминали людей, но были полностью лишены души и искры жизненной силы.

— Скажи мне, Искандар, — обратилась Правительница ко мне когда-то, — твои рубрикаторы… Станут они работать в моих шахтах, если ты им прикажешь?

— Они мои братья, Правительница, не рабы. Прошу вас иметь это в виду, когда спрашиваете меня о подобных вещах.

Ореол Ниобии, орбитальная станция, была средоточием активности вокруг Галлиума. Соответствуя своему названию, она окружала мир, будто нимб: кольцо металла над северным полюсом планеты, столь огромное, что могло вместить в свои доки десять линкоров, и обладавшее достаточной огневой мощью, чтобы выстоять против втрое большего их числа.

Мы наблюдали, как станция увеличивается на оккулусе. На швартовке стояло четыре судна, еще одно располагалось на высокой орбите. Находившийся вне причалов корабль был настоящим зверем во всех смыслах этого слова: «Тан», тяжелый крейсер в потемневшей от странствий в пустоте металлической окраске легиона Железных Воинов, с нанесенным на корпус более чем в тысяче мест символом растопыренной механической руки Галлиума. Он висел в космосе, холодно и безмолвно надзирая за своими владениями. Даже издалека на нашем векторе приближения я видел, как орудия на его укреплениях разворачиваются нам навстречу. Точно такое же движение происходило и на стенах звездного порта. Ореол Ниобии знал, что мы здесь.

— Что за корабли на стоянке? — крикнул я с командного трона.

Ашур-Кай отозвался со своего наблюдательного балкона над палубой:

— Фрегат без маркировки не дает и кода распознавания. Но эсминец — это «Ярость Первого легиона», а два фрегата называют себя «Паж мечей» и «Свежеватель».

«Ярость Первого легиона». Темные Ангелы. Редко случались такие ночи, когда мятежные боевые корабли Первого выступали как часть флота. Они явно были тут одни.

«Паж мечей» и «Свежеватель» никак не выдавали свою принадлежность — едва ли это можно было назвать необычным в Империи Ока, — а я не был достаточно заинтересован, чтобы вникать, кому они верны. Я сомневался, что мы пробудем здесь достаточно долго, чтобы обзавестись новыми врагами.

И все же я не удержался от недоверчивой улыбки:

— Эта группировка назвала свой корабль «Свежевателем»?

Ашур-Кай пожал плечами, и сочленения его доспеха согласно заворчали.

— Похоже на то.

«Свежеватель». Это было ужасно.

Мы подошли ближе, защищенные обещанным на этой территории нейтралитетом, который поддерживался орудиями «Тана» и самой станции.

— Передача с Ореола Ниобии, — раздался из динамиков мостика голос Анамнезис.

— Открыть канал.

— Открываю… Открываю… Канал отк…

— Говорит Страж Галлиума. Назовите ваше дело на этой территории.

Голос не был низким или гортанным, как у большинства воинов Легионес Астартес. Из динамиков звучал механический скрежет, генерируемый имплантированным вокализатором. Я сразу же узнал его.

— Валикар, мы просим разрешения на швартовку «Тлалока». Нам нужны дозаправка, перевооружение и небольшой ремонт.

— Правительница или же ее помощники выслушают детали предложенной вами сделки, — проскрипел голос. — Это ясно?

Одно и то же приветствие каждый раз. Он нерушимо держался традиции.

— Ясно, Валикар.

— Во время пребывания на борту Ореола Ниобии, на планете Галлиум и в пределах протектората Правительницы вы будете следовать законам о зачехленных клинках и деактивированном оружии. Любое учиненное в моих владениях насилие, за исключением боевых ритуалов, повлечет за собой смертное наказание. Если вы клянетесь подчиняться этим законам, сообщите о своем согласии.

— Я когда-нибудь возражал?

— Если вы подчиняетесь этим законам, сообщите о своем согласии.

— Я согласен, Валикар.

— Ореол Ниобии приветствует твое возвращение, Искандар Хайон с «Тлалока». Твой почетный караул ограничен пятью душами в соответствии с протоколами враждебности Ореола Ниобии. Это ясно?

Леор. Нефертари. Гира. Мехари. Джедхор.

— Ясно.

— В таком случае отключите щиты и деактивируйте орудия. Сейчас будет назначена ваша причальная платформа. Вам требуется что-то еще?

— Ответ на вопрос, если ты можешь его дать.

Неожиданная реплика привела его в замешательство.

— Спрашивай.

— До тебя доходили вести с боевого корабля Сынов Хоруса «Восход трех светил»?

Вызов от Правительницы Кераксии поступил, когда маневровые двигатели «Тлалока» еще не успели остыть. От корпуса станции протянулись швартовочные манипуляторы, выдвинулись туннели для экипажа и топливные рукава, глухо простучавшие по обшивке «Тлалока». Первые должны были удерживать нас на месте вне зависимости от того, друзья мы или враги. Двум последующим предстояло оставаться почти пустыми, пока мы не договоримся о ремонте и дозаправке.

Мы прошли по основному туннелю для экипажа, ширина которого позволяла свободно провести по нему колонну боевых танков. Наши сапоги четко печатали шаг в темном, лишенном окон проходе. Даже практически бесшумная поступь Нефертари оставляла в неподвижном воздухе слабое эхо. Никаких звуков не издавала лишь Гира.

Я ожидал увидеть фалангу стражи Ореола у люка, ведущего внутрь станции, но не предвидел, что бойцов возглавит сам Валикар.

Он не изменился с момента нашей прошлой встречи. Его тело прикрывала многослойная броня маслянисто-серебристого цвета, однако она не могла полностью скрыть скрежещущий гул большого количества встроенной бионики. Наплечники были украшены промышленными черно-желтыми предупреждающими полосами, а также механической погребальной маской его легиона. В руках он сжимал болтер, громоздкий из-за автоматических загрузчиков боекомплекта, длинного дальномерного прицела и увеличенного ствола. С обеих сторон оружия тянулись суспензорные втулки — крошечные антигравитационные диски, делавшие его почти невесомым. Этот болтер был сконструирован, чтобы начинать и заканчивать бой за один выстрел. Один снаряд — одно убийство.

Его ранец также был модифицирован, став массивней за счет толстых силовых кабелей, которые проходили через наплечники и подавали питание на установленные на предплечьях магнитные захваты. Я никогда не видел, чтобы Валикар ими пользовался, но их назначение было очевидно — электрофалы, пригодные к отстрелу на значительное расстояние и работающие как захватные крючья.

Вокруг него неплотным строем собрались легионеры и скитарии Механикум. Железные Воины были вооружены алебардами и булавами, солдаты-киборги носили темно-красные одеяния и держали оружие, не поддающееся описанию и именованию. Одно явно было каким-то лазерным орудием: толстые силовые кабели тянулись от наспинной энергетической установки к запястьям скитария, а кисти рук раба были вплавлены в огромную пятиствольную пушку. Носитель пушки глядел на меня десятью глазными линзами, заменявшими ему лицо, и все они вращались, меняя фокусировку. Визг его активированной лазерной установки резал слух. Моя свита остановилась перед группой усовершенствованных стражей, втрое превосходившей нас числом.

Серый керамитовый шлем Валикара был увенчан рогами из марсианской бронзы, окрашенной в красный цвет. Левый глаз и висок заменял стрекочущий монокуляр целеуказателя.

Его приветствие, как обычно, было нейтральным.

— Говорили, что ты погиб при Дрол Хейр.

— Люди мне постоянно об этом сообщают. Как видишь, это всего лишь досужий слух.

— У меня нет настроения валять дурака.

В жестяном скрежете его голоса явно послышались резкие нотки. Я задался вопросом, не причиняет ли это ему боль. Мимолетное соприкосновение моих и его чувств показало, что да — причиняет. Непрекращающуюся боль во влажной плоти гортани.

— Правительница требует безотлагательной встречи с тобой, — сказал он.

— Проблема?

Он фыркнул:

— Хайон, куда бы ты ни направился, за тобой всегда следуют проблемы. Просто идем со мной.

Вооруженный эскорт был традицией Ореола Ниобии, и возражать против него — значит лишь нарываться на осложнения. Валикар повернулся и сделал знак своим спутникам. Те расступились, открывая нам проход на станцию.

Ореол имел нестандартную конструкцию: он был сооружен из нескольких крейсеров Механикум и сырья, добываемого на поверхности самого Галлиума. Двигаясь по его концентрическим коридорам, ты оказывался в мире черного железа и красного металла, в окружении тиканья часовых механизмов.

Влияние жителей этого орбитального замка на их обитель создало тут параноидальную атмосферу. Как и большинство предметов внутри Ока, Ореол Ниобии отражал причуды и желания тесно связанных с ним смертных и излучал такую же агрессивную, мрачную нейтральность, как и те, кто жил на борту. Он был темен, тускло освещен в тех местах, где вообще освещался, а помимо стерильной химической вони, которой, кажется, был приправлен воздух во всех моих делах с Механикум, в залах Ореола стоял запах гниющих где-то тел, оставшихся необнаруженными и разлагающихся.

Тут и там по коридорам двигались оборванные группы преображенных варпом чернорабочих Галлиума, погоняемые мысленными приказами и электрическими кнутами-разрядниками их надсмотрщиков с Марса.

— Ты слышал? — спросил идущий перед нами Валикар. — Луперкалиос пал.

Я посмотрел на него, на полированный металл его неокрашенного керамитового доспеха.

— Кто тебе об этом рассказал?

— Твой друг. Он прибыл три дня назад.

Мои сердца дважды глухо стукнули. Выбрался ли кто-то из Сынов Хоруса на «Восходе трех светил»? Удалось ли им бежать из засады?

— Фальк добрался сюда, — предположил я.

«Что с провидцем? — раздался нетерпеливый голос Ашур-Кая. — Что с Саргоном?»

«Увидим».

Валикар кивнул, подтверждая мою догадку.

— Фальк добрался сюда. Впрочем, я бы этому так не радовался, колдун. От него мало что осталось.

Глава 8

ДВАЖДЫРОЖДЕННЫЕ

— Мы наткнулись на обломки, дрейфующие в пустоте. Мои команды утилизаторов уже растаскивали корабль на части, когда мы обнаружили, что есть выжившие.

Выше пояса Правительница Кераксия выглядела отлитым в металле мифическим существом. Она неутомимо прохаживалась по своим покоям царственной поступью, сложив четыре руки на груди. Это была обретшая тело древняя индуазийская богиня Кали-Ка, сотворенная из почерневшей от припая бронзы, железа и стали. Я сомневался, что она намеренно приняла облик богини Времени и Разрушения, однако сходство было настолько явным, что выходило за рамки простого совпадения. Ее лицо представляло собой выполненную из темного металла маску щерящейся демоницы с раскосыми глазами — овалами полированного обсидиана, вставленными в железные глазницы. Она говорила сквозь стиснутые золотые зубы, и в промежутках между клыками, покрытыми резной вязью молитв, слабо поблескивал имплантированный ротовой вокализатор. Ниже пояса она куда меньше напоминала человека — и куда меньше божество.

— Взгляни, что мы нашли, — произнесла она.

На широком экране прикрепленного к стене монитора появилась полная внутренняя сканограмма фрегата «Восход трех светил». Правительница пристально уставилась на изображение. К моей тревоге, корабль был страшно поврежден, гораздо сильнее, чем до и во время засады среди шторма.

— Все-таки они бежали к Галлиуму, — сказал Леор. — Как они сюда попали?

Правительница все еще не отрывала взгляд от диаграммы.

— Они не совсем добрались до Галлиума. Мы отбуксировали этот остов с края Превратности Верила.

Она указала на отдельный гололит, который демонстрировал скопление струпообразных областей еще более яростной нестабильности в звездных системах вокруг Галлиума. Превратность Верила была всего лишь одной из десятков прорех в варп, испещрявших окрестную область. Великое Око постоянно пребывало в движении, однако потоки и волны закручивались вокруг вихрей более сильных волнений и островков относительно устойчивого покоя.

Что бы ни произошло с «Восходом трех светил» после его исчезновения в сердце бури, он возник на острие особенно бурного региона.

— Что с выжившими? — спросил я. — Где они?

— Они здесь, на борту Ореола Ниобии, заключены в нашем медицинском комплексе.

Это слово заставило меня сделать паузу.

— Вы сказали «заключены». Не восстанавливаются или поправляют здоровье. Заключены в вашем медицинском комплексе.

— Я чрезвычайно точна в выборе слов, — отозвалась она. — Тебе об этом известно. И я забираю обломки их корабля в качестве платы за их лечение. Если они возразят, я их сожгу, а пепел выброшу в пустоту.

— Как… щедро, Правительница.

— Это очень щедро, принимая во внимание, что фрегат полностью разрушен. Теперь он годится исключительно на металлолом. Фальк в числе выживших, и я питаю к нему некоторую приязнь, однако этой выходкой он подорвал мое терпение. Чтобы вытащить труп его корабля из глубокой пустоты, потребовались существенные затраты времени и сил. Спасение его жизни обошлось еще дороже. Он передо мной в долгу, Хайон. В долгу перед Галлиумом.

— Где остов теперь?

— Я кажусь тебе склонной к беспечности особой? — поинтересовалась она, вновь начиная прохаживаться. — Он спрятан.

И несомненно, его уже разбирают. Нейтралитет Галлиума стоял превыше всего. Разумеется, город-государство должен был спрятать корабль легиона, взятый на абордаж, разграбленный и разоренный его рабочими, — пусть даже они утверждают, что имеют законное право забрать обломки.

— Валикар сказал, что выжившие говорили о Луперкалиосе. И обо мне.

Кераксия склонила голову, будто оказывая мне услугу.

— Твое имя фигурировало среди того немногого осмысленного, чего нам удалось от них добиться. Я велю Валикару вскоре отвести вас к ним. Для начала перестань задавать мне вопросы. Хайон, мне хотелось бы и самой получить ответы.

Я взглянул на нее, не сказав ни слова. Галлиум был одной из лучших гаваней для моей группировки, а Кераксия была одним из наиболее надежных моих союзников. Мне не хотелось провоцировать ее гнев. Я дорожил ее симпатией.

Кераксия заметила мою опаску. Она не могла улыбнуться. Правительница не так сильно оторвалась от своих биологических корней, как стремятся сделать многие из элиты Механикум, однако ее кованое лицо не позволяло ничего столь примитивного, как человеческая мимика. Ее смех — в лучшем случае смешок — прозвучал как неожиданно мягкое придыхание. Лампочка вокалайзера мигнула.

— Ты мне нравишься, Искандар.

Я поклонился:

— Я знаю, Правительница.

— Тактичная осторожность, а в следующий миг уже идиотская отвага. Получается прелестное противоречие.

Она продолжала мерить шагами свой секлюзий, представлявший собой платформу с куполом, возвышавшуюся над Ореолом Ниобии со стороны южной секции корпуса. Защитные заслонки были сдвинуты, открывая несравненный вид на все орбитальное кольцо, звезды над головой и планеты внизу. В небе сгущались красно-фиолетовые прожилки Пространства Ока, но их было недостаточно, чтобы скрыть из виду далекое светило Галлиума — сферу нездорово-синего цвета, терзаемую солнечными бурями.

Я повернул голову, взглянув на два звездолета без опознавательных знаков, пришвартованные на противоположном от места швартовки «Тлалока» краю станции. Ни на одном из боевых кораблей не было символов их группировки или же легиона. Не представлялось возможным определить, на чьей именно они стороне.

— Хайон, — произнесла Правительница, — зачем ты встречался с Фальком и Леорвином Огненным Кулаком?

— Не называй меня Огненным Кулаком, — проворчал Леор.

Правительница развернулась к Леору и, чуть пощелкивая, приблизилась к нему. Как я уже говорил, ее тело с четырьмя руками внешне походило на человеческое. В коже из черненого металла отражалось ядовитое сияние далекого солнца. На этом видимость человечности заканчивалась.

Полностью нивелируя сходство со статуей, ниже рельефно изваянного живота и груди Правительница Кераксия напоминала чудовище кинтафрос из греканских легенд, также известное под именем кентавра. Однако Кераксия переделала нижнюю часть своего тела не в конскую, а в паучью, с многосуставчатыми ногами-ходулями скорпиона или арахнида. Восемь механических лап с когтями и лезвиями лязгали по гладкой палубе, каким-то образом никогда не пробивая и не прогибая армированный пол.

Огромный скорпион из темного металла с телом богини. Мне никогда не понять механикумов Марса, однако я был вынужден признать, что ее внешность была царственной и величественной в своем нечеловеческом духе. Сочленения не стрекотали и не скрежетали, как наша боевая броня. Суставы Кераксии издавали мягкое, раскатистое урчание изящно выполненной механики.

— Что ты сказал?

— Я сказал: не называй меня Огненным Кулаком.

— А почему нет?

Он оскалил на нее свои бронзовые зубы в неприятной ухмылке:

— Потому что это ранит мои драгоценные чувства.

Она согласилась с этим, издав механический смешок, и снова перевела взгляд на меня.

— По какому поводу была эта встреча? Зачем вы собирались?

— Ничего такого, о чем вам необходимо беспокоиться, Правительница.

— Понятно. Хайон, я ценю то, что ты делаешь. Я не могу позволить себе выделять любимчиков или выбирать сторону. Да и какую сторону мне выбрать? Девять легионов ведут внутренние войны столь же часто, как друг против друга. Города-государства и территории Механикум точно так же расколоты расхождениями во взглядах и противоречащими философиями. Что же до колоний людей в Пространственном Беспорядке…

— В чем? — перебил ее Леор.

— Она подразумевает Великое Око, — тихо произнес я.

— Да, да, Великое Око, — вмешалась Кераксия. — Я хочу сказать, маленький тизканец, что меня восхищает твоя изящная попытка прикинуться невинной овечкой из уважения к нейтралитету Галлиума. Однако ни ты, ни я не чужды тайных истин. Давай не будем изображать застенчивость. В чем состояла цель этого собрания?

— Правительница, группировки постоянно встречаются. Вопросы союзов. Вопросы противоречий.

Она со вздохом произнесла мое имя и полностью обернулась ко мне.

— Почему тебе было не остаться здесь, когда я впервые предложила? Войны легионов тебя погубят, а ты так полезен. Для чего тебе необходимо сеять зерна раздора везде, куда ты направляешься? До нас уже доходят вести, что Третий легион хочет заполучить твою голову за какое-то новое прегрешение.

Она расхаживала перед нами вперед-назад, щелкая восемью остроконечными ногами. Несмотря на нечеловеческий внешний вид, она была стройна и более изящна, чем можно было бы представить, рисуя в воображении подобного монстра. Между ее паучьими конечностями свисали и раскачивались кабели, образующие промышленное подобие паутины.

— Отведите меня к Фальку, — сказал я.

— Скажи, зачем он созвал вас. Тогда я отведу тебя к нему.

Какой вред принесет нам правда? Действительно ли она подвергнет мое нейтральное убежище опасности? Возможно, я был чрезмерно осторожен. Кераксия и Валикар уже множество раз переживали конфликты и интриги.

— Фальк обзавелся неимоверно могущественным провидцем. Он полагает, что пророк в состоянии направить его в поисках «Духа мщения». Мы с Леором согласились помочь ему.

— Зачем вам это делать?

За меня ответил Леор:

— Третий легион похитил труп магистра войны.

— Это слух, — отмахнулась Кераксия тремя из своих рук. — И, скорее всего, ложь.

— Фальк был там, Правительница, — отозвался я. — И я ему верю.

— Фальк не упоминал о подобном.

— Он пытается сохранить нейтралитет Галлиума. Как и я.

Это было своего рода лестью. Гораздо более вероятно, что Фальк предпочел не раскрывать правду Кераксии, зная, что та все равно никогда не примет чью-либо сторону.

Но в тот момент она замешкалась, не вынеся незамедлительного вердикта. За линзами, служивших ей глазами, в ее пытливом мозгу начали разворачиваться новые возможности. Она неожиданно содрогнулась.

— Если это правда, то я вижу угрозу, — в конце концов признала она. — Существенную и грубую угрозу.

— Клонирование, — согласился Леор, выговорив слово, будто ругательство.

Кераксия снова нависла надо мной, наклонившись так, что наши лица почти соприкасались. По эпидермальному слою ее черной металлической кожи тянулась проводка из тонких нитей. Окружавший ее химический запах десятикратно усилился.

— Я же говорила тебе держаться в стороне от этой войны, Хайон.

— Да. Говорили.

— Я говорила тебе не вмешиваться и дать Сынам Хоруса в одиночестве уйти на страницы истории, так как те, кто принимают их сторону, имеют обыкновение гибнуть вместе с ними. Я надеялась, что с падением Луперкалиоса Войны легионов могут закончиться, но теперь все это кажется беспочвенными мечтаниями.

Я чувствовал, как Леор сверлит взглядом мой висок. Гира кружила вокруг нас. Правительница не обращала на волчицу внимания, однако за ней наблюдал Валикар и его вооруженные подручные. Стражи стояли на мостике, ведущем вниз, обратно к кольцу станции.

— Итак? — спросила Кераксия с нетерпением учителя, ожидающего ответа ученика.

От ее настойчивости меня покоробило. Я сомневался, что слова Саргона были чем-то иным, нежели ловушкой, и уж точно не мог знать, не станут ли поиски «Духа мщения» дурацким и безнадежным начинанием. И конечно же, понимал, что во всем этом меня ведет в первую очередь отчаяние.

— Я должен атаковать Град Песнопений, Правительница. Нужно ли мне вдаваться в детали того, каким образом возрождение примарха может сместить равновесие в Войнах легионов? Когда все наши отцы либо сгинули, либо возвысились в Великой Игре Пантеона… Кераксия, не имеет значения, живы Сыны Хоруса или нет. Не важно, что такое «Дух мщения» — мечта безумца или реальный корабль, ждущий нового хозяина. Детям Императора нельзя позволить победить в Войнах легионов.

— Предположение, — с царственным высокомерием произнесла она.

— Не предположение. Возможность.

— Хайон, я вижу, что дело тут не только в идеализме. Не изображай из себя гордого героя в моем присутствии.

Леор хихикнул, совсем как ребенок. Я оставил это без ответа, поскольку Кераксия была права.

— Я хочу этот корабль. Хочу «Дух мщения».

Уверен, это ее почти поколебало. Она отказалась от этой идеи, но неохотно, со вздохом.

— Соблазнительно. Так соблазнительно, колдун. Но нет, я не могу принимать чью-либо сторону. Я не стану тебе препятствовать, но не стану и помогать.

Здесь не было ничего неожиданного, и лучше уж лишний раз убедиться в ее нейтралитете, чем выслушивать лекции. Однако я не удержался от последнего выпада.

— Может настать такой день, когда вам придется выбрать сторону, Правительница.

— Ты так считаешь? — поинтересовалась богиня-чудовище. — Чего ради мне присоединяться к какой-либо из сторон? Я ничем не обязана Сынам Хоруса, и не питаю мучительной злобы по отношению к Детям Императора. Империя Ока будет процветать, даже если вы, глупые постлюди, не в силах отложить болтеры и прекратить убивать друг друга. В этом царстве есть тысячи миров, не затронутые Девятью легионами. Хайон, Великий крестовый поход окончен. Галактика больше не принадлежит Легионес Астартес, а Око никогда им и не принадлежало. Если бы вы только смогли усвоить этот урок… Но нет. Вместо этого вы сражаетесь, льете кровь, умираете и тянете нас всех за собой вниз. Так расточительно. Очень, очень расточительно.

Я продолжал хранить молчание, позволяя ей высказаться. Произнося свою речь, Кераксия сложила пальцы домиком — все шестнадцать, включая четыре больших.

— Нейтралитет Галлиума признается многими группировками из всех легионов. Это убежище, и оно должно таковым остаться.

— Времена меняются, — вмешался Леор. — Войны легионов…

— Тихо. — Она положила руку Леору на голову, словно жрица, совершающая помазание верующего. — Тихо, центурион Укрис. Те доводы, что ты способен привести, не смогут покорить ни мое сердце, ни разум. Однако ты с Фальком, которым я восхищаюсь, и Хайоном, которым я дорожу. Так что я не стану карать тебя за недостаток почтительности.

— Хм, — неуклюже отозвался Пожиратель Миров.

Кераксия убрала руку. Мудрое решение, поскольку я подозревал, что еще немного — и она бы лишилась конечности под ударом цепного топора.

Леор смотрел прямо на меня.

— Я слыхал, как твое имя произносили в группировках с чем-то вроде страха, и слышал, как его проклинали и люди, и демоны. Хайон, мне никогда не приходило в голову, что ты можешь кому-то действительно нравиться.

— Эшаба, — ответил я на награкали, смешанном диалекте его легиона.

Леор встретил было мою учтивую благодарность усмешкой, но Кераксия протянула одну из своих четырех рук и провела черным ногтем по моему наплечнику — по моему собственному имени, выведенному просперскими рунами на кобальтово-синем керамите.

На ретинальном дисплее со звоном возник целеуказатель, заключивший лицо Правительницы в рамку. От нее пахло фицелином, дымом выстрелов, дыханием дракона.

— Пожиратель Миров, он проявляет уважение и дальновидность. — Теперь ее голос стал мягче, внимание снова переключилось на Леора. — Хайон является образцом того, чем могли бы стать легионы, если бы позволили себе роскошь эволюции. Мне нравится, что он держится без высокомерия и уважает автономию миров-колоний Механикум. Нравится, что его имя эхом разносится по всему Оку, — маг, пытавшийся остановить безумие Аримана. Колдун, соединивший судьбу с чужой-ангелом. Боец, продающий свое воинское и чародейское мастерство тому, кто заплатит больше других.

Затем она вновь посмотрела на меня.

— А они платят хорошо, не правда ли? Все это тяжелое оборудование и броня, постоянно усиливающие твою Синтагму.

Я подумал о бесценных реликтовых роботах на борту «Тлалока». Я собрал сотни их за десятилетия и всех подключил к общему сознанию Анамнезис. Да будут прокляты все враги, которым хватит глупости взять мой боевой корабль на абордаж.

— Как Анамнезис? — поинтересовалась Правительница.

— Она в порядке.

— Славно. Славно.

Кераксия продолжала пристально глядеть на меня. Я мог без лишних размышлений обратиться с речью к целым отрядам воинов перед битвой или же приказать умертвить тысячу рабов, однако под взглядом Кераксии внезапно ощутил смущение.

— Передай ей мои наилучшие пожелания.

— Передам, Правительница.

— Валикар, отведи их к выжившим с «Восхода трех светил». И, Хайон…

— Правительница?

— Не жди ни от кого из них слишком многого, мой колдун. Юстаэринцы уже не те, какими были когда-то.

Медицинские отсеки Ореола Ниобии больше напоминали мастерские, а не госпиталь. Мы шли по ним, а рабы и слуги, кланявшиеся мне и торопившиеся убраться с дороги, с ненавистью и ужасом пялились на Нефертари. Отвращение Империума к чужим прикрыто тонкой маской лицемерия. Вольные торговцы, исследователи пустоты и отчаянные генералы заключали сделки с разными породами ксеносов Галактики на фронтирах Империума с тех самых пор, как наш вид впервые покинул Терру. Однако в Империи Ока нелюдей ненавидят по-настоящему, сильнее всего. Это владения людей и демонов, возникшие при гибели империи чужих.

В медицинских камерах находились сотни людей, как того и можно было ожидать на станции подобного размера. В каждой из комнат в нишах и стойках трещали и гудели машины, о функциях которых я мог только догадываться. Они были подключены к системам поддержания жизни, циркуляторам плазмы, насосам подачи крови и множеству иного оборудования, чье назначение не было столь очевидно. Половина аппаратуры казалась живой: в подвижном, скульптурно выплавленном металле вместо кабелей проглядывали вены. Одним богам было ведомо, какие знания применяли здесь Механикум.

Перед нами шел Валикар, и рабочие с прислужниками простирались ниц, когда мы проходили мимо. Мы шагали по общим помещениям, минуя комнату за комнатой и направляясь в лежащие за ними охраняемые камеры. Температура падала, на моем ретинальном дисплее вспыхивали руны. Леор и Нефертари, чьи лица были неприкрыты, выдыхали в холодный воздух облачка пара.

В тот же миг, когда мы вошли в камеру, мне пришлось остановиться и ухватиться за железную дверную раму. Меня захлестнул и пронзил голод, настолько яростный, что я мгновенно вспотел. Рядом со мной низко, с придыханием зарычала Гира.

«Я чую Дваждырожденных».

— В чем дело? — спросил Леор. — Во имя богов, что с тобой не так?

— Ничего, ничего.

Мне потребовалась секунда, чтобы экранировать свой разум от любых вторжений, перекрыв самому себе восприятие чужих эмоций. Это было внезапно и резко, будто я закрыл глаза или вдруг оглох посреди полной людей комнаты — но все равно лучше, чем тошнота, пробившая меня при входе в комнату, когда я ощутил разлитое здесь всеподавляющее чувство голода. Что бы тут ни было заперто, оно умирало. Меня поразило, что оно еще не мертво.

«Дваждырожденные», — вновь пришел импульс от Гиры.

Перед нами тянулась высокая и длинная стена вертикально стоящих иммерсионных коконов и стазисных саркофагов. В покрасневшей жидкости внутри каждой из капсул бились существа — гуманоиды, но не люди. Напоминавшие руки придатки бессильно цеплялись за армированное и прозрачное заговоренное стекло. Истерзанные размазанные черты, в которых смутно угадывались человеческие лица, пускали пузыри во мгле, льнули к передним частям капсул и таращились на нас. Челюсти тщетно шевелились, на стекле оставались пятна грязной пены в тех местах, где по нему скребли клыки и хлестали длинные языки.

Дваждырожденные. Гира была права. Все они были Дваждырожденными. Я чувствовал сознания людей, которыми они были прежде, и нечеловеческие мысли тварей, облекшихся в их тела. Смесь смертного и варпа, уже не первое, но еще не вполне второе. Эмоция, обретшая форму во плоти.

Иметь психический дар и находиться среди группы одержимых демонами душ означает слышать противоречащие друг другу желания и потребности бессчетного количества конфликтующих сущностей. Однако здесь я ощущал мало подобного. Демоны, воюющие внутри тел заключенных воинов, были настолько похожи, что напоминали друг друга вплоть до самой глубинной сути, совсем как зеркальные копии. Как будто им всем дали жизнь одни и те же эмоции, одинаковые страсти и влечения. Такая степень симбиоза была практически невозможна даже у тесно связанных демонов. От противоестественности происходящего у меня по коже поползли мурашки, хотя я и приблизился, очарованный самой возможностью этого.

Я подошел к первой из емкостей, пристально глядя на корчащееся внутри тело. Нечто ударилось об оградительное стекло, напрягая мандибулы. Кости его лица были зазубрены и вытянуты намного больше, чем у любого из смертных. Шепчущие отголоски звериного голода существа оглаживали границы моего разума, но на сей раз я был лучше подготовлен к сопротивлению.

На нем до сих пор был поврежденный в бою доспех, окрашенный в угольно-черные цвета юстаэринцев. В иммерсионной жидкости трепетали недоразвитые крылья, которым не хватало места, чтобы раскинуться широко. Состоящие из грязной кости и кожистых перепонок, они обладали своего рода мрачным величием. Казалось, они росли и раздувались в такт с сердцебиением существа.

— Скольких вы вытащили из обломков «Трех светил»? — спросил у меня за спиной Леор.

Валикар указал на тянущиеся вдоль стен емкости, каждая из которых была сцеплена с химическими фильтрами и системами поддержания жизнедеятельности.

— Двадцать этих. Еще несколько в двух следующих хранилищах, — сообщая об этом, он сохранял бесстрастность. — Человеческий экипаж был убит. Фальк сказал, что их поглотили, когда воспламенилось варп-ядро.

Так вот что это была за вспышка энергии, которую мы видели в сердце бури. Фальку и его воинам удалось добраться до «Восхода трех светил», но лишь для того, чтобы угодить в катастрофу при попытке бегства. Было совсем несложно представить поток Нерожденных, привлеченных маяком взрывающегося варп-ядра корабля и тысяч беззащитных человеческих душ на его борту. Был ли Саргон как-то с этим связан? Пытался ли он направить корабль сюда? В подобный час нужды Галлиум был бы для Фалька наиболее очевидной точкой выхода на связь.

— Мы держим их в оцепенении при помощи алхимии, — добавил Валикар. — Некоторые из них сгинули, в других еще проявляются признаки тех, кем они были прежде.

Мне не хотелось спрашивать о пророке Несущих Слово. Я доверял Валикару, как и Кераксии, однако не желал, чтобы кто-то из них понял, насколько глубоко простираются мои интересы. А чем меньше они знали, тем меньше могли рассказать, если бы их к этому принудили.

Мы двинулись дальше. Нескольких Сынов Хоруса выдернули из доспехов. Нескольких — нет.

«Фальк», — передал я внутрь емкостей с плотью.

«Хайон?»

Это был голос моего брата, хоть едва узнаваемый. Он исходил из капсулы у западной стены. Мы приблизились. Нефертари прошептала что-то, чего я не расслышал, поскольку отвлекся, а Леор выругался на уродливом ублюдочном наречии своего легиона.

Когда воины Легионес Астартес получают раны, выводящие их из строя, от них можно ожидать два рода реакций. Первый — это стыд. Не уныние или горе, а искренний и яростный стыд. Стыд, что остался в живых, а твои боевые братья пали. Стыд, что не сможешь снова держать строй, пока твоими ранами не займутся. Это не сентиментальное хныканье, а рана, нанесенная душе в той же степени, что и телу. Когда ты не в силах более исполнять свое единственное предназначение, то самое, ради которого тебя возвысили над смертными людьми, всегда найдется частица стыда. Сомнение вгрызается в самую твою суть.

Вторая, гораздо более заметная, реакция — это ярость. Порой она искусственная, или же содержит в себе оттенок театральности, чтобы погасить чувство стыда. Чаще это просто злость — злость на самого себя, что позволил такому произойти; злость на свою никудышную удачу; злость на врагов, коварный выпад которых проскользнул под твою защиту. Ярость может окрашиваться юмором, упрямством или же обетами возмездия, даваемыми собравшимся у твоей постели братьями. Внутренняя сила проявляется множеством разных способов, но в основе этой эмоции всегда лежит злость.

Когда я снял психическую защиту, чтобы вновь связаться с Фальком, то не ощутил ни одной из обычных и ожидаемых солдатских эмоций. Вместо них я почувствовал бурную, ожесточенную сущность, делившую с ним тело, и его собственное изнеможение, словно саваном окутывавшее разум.

Он боролся за контроль над собственным телом. И он очень, очень устал.

«Хайон?»

«Я здесь, Фальк».

Я приблизился к стеклянной емкости, глядя на когтистое существо, в которое превратился мой брат. Мне хотелось, чтобы он ощутил, что я рядом, если это вообще было возможно.

Фальк скрючился в пузырящейся амниотической жидкости, практически приняв позу эмбриона. Он был зафиксирован в центре паутины каналов подачи химических стимуляторов и кабелей питания и удаления отходов. По лишенной кожи мускулатуре тянулись волокна внутренностей, свисающих с неприкрытого мяса и замутняющих жидкость вокруг. На обнаженном теле видны были признаки смертоносной мутации: сквозь суставы и группы мышц пробивались матовые гребни ножей из желтеющей кости.

«Нерожденные, Хайон. Тысячи. Когда мы попытались бежать, то попали под обстрел… Варп-ядро… Герметичность корабля нарушилась…»

Двойственность его голоса — человеческая искренность и насмешливый шепот демона — привносила в его интонацию злобную нотку.

«Я понимаю, Фальк. Что с Саргоном?»

«Его нет».

Так. Саргон пал. Меняло ли это что-нибудь? Могли ли мы отправиться в неизвестность без его указаний? И стоило ли нам вообще идти туда, в ловушку, построенную на обещании мертвеца?

Да. Я желал смерти Хоруса Возрожденного и желал этот корабль.

Впрочем, без Саргона…

«Нет», — настойчиво передал Фальк.

Он слышал мои мысли и отвечал на них:

«Не мертв, Хайон. Ушел».

Я уставился на монстра, плоть которого постоянно менялась.

«Ушел? Ты хочешь сказать, он исчез до нападения Нерожденных?»

«Не могу сказать наверняка. Мы бежали на „Восход трех светил“, хотя это разрушило нашу телепортационную чашу. Корабль начал уходить от погони. В какой-то момент Саргон находился там, он был готов отвести нас в безопасное место. Варп-ядро вспыхнуло. Был свет, шум, горел металл. А потом пришли Нерожденные».

Я ничего не сказал, давая моим подозрениям оформиться. Ни разу в жизни — ни до, ни после той ночи — я не встречал пророка-альтруиста. Каждый провидец хочет отыскать что-то для себя, следует собственному плану. Меня занимал лишь вопрос, что задумывал Несущий Слово и что он сотворил при помощи своей силы.

«Фальк, я вытащу тебя отсюда».

«Я до сих пор чувствую свои пальцы», — сказал мне восставший мертвец, напряженно хрипя природным голосом Фалька.

Его ужасные когти заскребли по стеклу.

«Я чувствую, как каждый атом моего тела содрогается, изменяется».

За его словами я ощущал то же самое. Демон внутри его тела струился по кровеносной системе, преображая все, с чем соприкасался. Медленный процесс, однако неотвратимый.

«Потерпи, брат. Я доставлю тебя на „Тлалок“».

Выходец с того света снова дернулся во мгле. Я не мог слышать его скрежещущий голос.

«„Дух мщения“ — произнес он. — Ты еще поможешь мне его найти?»

«Тебе повезло, что ты вообще выжил. Эти поиски уже стоили тебе флота, сотен воинов и тысяч рабов».

Создание ударилось о переднюю секцию емкости, протягивая ко мне когти. Щелевидная пасть щелкнула зубами, словно пытаясь полакомиться моей плотью.

«Я найду Абаддона я найду Абаддона я най…»

«Фальк…»

«Я заберу „Дух мщения“, это надежда моего легиона, я за…»

«Успокойся, брат. Я тебе помогу. Конечно же, я тебе помогу. Я же здесь, разве не так?»

Конвульсии ожившего мертвеца замедлились.

«Они держат нас заторможенными при помощи когнитивных подавителей и блокаторов адреналина. Предотвращают побег».

«Предосторожности Правительницы, не более того».

Мне уже доводилось иметь дело с Дваждырожденными, бесчисленное множество раз. Я их не сдерживал. У меня не было в этом необходимости.

«Освободи меня, Хайон».

Что характерно, даже от этого истерзанного, изуродованного тела исходило недовольство выпавшим на его долю заключением. Но от чего освободить? От оков здешнего заточения или же от демона внутри? Несмотря на всю мою силу, власть человека имеет свои пределы. Чтобы изгнать демона из плоти смертного, недостаточно простого экзорцизма вроде жреческой молитвы или шаманских песнопений. В реальности это почти всегда заканчивалось смертью носителя.

«Я освобожу тебя, друг мой. Когда ты окажешься на борту „Тлалока“, мы обдумаем, как изгнать демона».

Изуродованный человек забился в жидкости, содрогаясь, истекая кровью и корчась. Сперва я подумал, что злость Фалька наконец-то прорвалась наружу, однако его тело изгибалось мучительными рывками из-за неконтролируемых спазмов. Критический отказ органов? Биологические показатели не подскакивали и не падали, но он продолжал дрожать, разинув вибрирующее клыкастое отверстие рта. Его мутировавшее тело кровоточило, тряслось и билось в поддерживающих путах, сжимая и разжимая когти.

А затем с помощью слабой связи между нашими разумами я понял, что происходит.

Он не умирал. Он смеялся.

Часть вторая

АБАДДОН

Глава 9

ВОЗРОЖДЕНИЕ

Я диктую эти слова Тоту и чувствую, как среди моих пленителей нарастает беспокойство. Эти мужчины и женщины, называющие себя инквизиторами, предпочли бы, чтобы я рассказывал истории о победах Черного Легиона — о Черных крестовых походах, о переродившихся Сынах Хоруса, Вестниках Конца Времен. Они жаждут найти среди слов крупицу слабости и молятся, чтобы моя откровенность выдала уязвимость в сердце моего легиона.

Однако, веря в это, они обманывают сами себя и совершают ту же ошибку, которую допустили Девять легионов, когда Черный Легион только начинал свое возвышение. Наша правда заключается не в простой воинской силе или нерушимой воле. Точно так же дело обстоит и с Абаддоном. Магистр войны владеет клинком, раздирающим реальность на части, и носит коготь, который сразил двух примархов, но даже это оружие — лишь ничего не значащие безделушки на его жизненном пути. Хроники вроде этой требуют определенного контекста. Важно знать, где заканчивается легенда и начинается история.

Так что мы еще дойдем до прибытия Морианы, прислужницы Императора и провидицы Осквернителя, известной во всей Империи Ока под именем Плачущей Девы. Дойдем до Башни Безмолвия и демонического клинка Драх'ниена. Дойдем до «Крукал'рай», сотворенного в океанах нереальности и нареченного Империумом Людей «Планетоубийцей».

Первые из нас — Леор, Телемахон, Ильяс, Валикар, Фальк, Саргон, Вортигерн, Ашур-Кай и я сам, а также множество других — много раз говорили о том же самом. История Абаддона — это история о сломленных людях, которых он воссоздал заново как братьев, и точно так же история Черного Легиона переплетена с рассказами о тех изгнанниках и отверженных, которых он со временем собрал вместе. Вот что делает нас уникальными. Вот почему мы покорили Империю Ока и почему займем Трон Терры.

Чтобы поведать даже о малой толике произошедшего за десять тысяч ваших лет, потребуется много сотен страниц, и я не стану отмахиваться от пролога Черного Легиона. Все будет рассказано без театрализованных преувеличений и удобной лжи.

Но сперва мы дойдем до Эзекиля Абаддона. Моего магистра войны, моего брата, на котором лежит бремя ответственности, какое не выпадало ни одному из когда-либо живших воинов. Человека, что смотрит на горящую Галактику глазами, выцветшими до оттенка тусклого золота под светом ложного бога.

Путешествие к Элевсинской Завесе заняло почти половину стандартного терранского года в безвременьи Пространства Ока. За этот период тренировок и восстановления сил у нас выработалось то относительное равновесие, на которое претендуют многие боевые ватаги.

К нам присоединились Фальк и его измененные братья, принесшие с собой множество новых проблем. Мы с Ашур-Каем выделили им отдел оружейной секции, где когда-то тренировалась и готовилась к сражению моя рота. Через считаные дни это место превратилось в грязную, физически нестабильную дыру. Сами стены здесь были преображены горькой яростью, исходившей от выживших Сынов Хоруса. Некоторые из них управляли демонами внутри своих тел. Другие почти полностью сгинули, поддавшись демонической одержимости.

— Контролируй их, — предупредил я Фалька, когда он привел своих на борт.

Я не стал добавлять никаких предостережений, помимо очевидного: при желании я мог уничтожить любого из них.

Быть Дваждырожденным — такая вещь, которую никогда не свести к делению на черное и белое. Как и все, к чему прикасается варп, это континуум. Многие носители умирают в первые недели перерождения: их физические оболочки увядают под действием страдания, которому подвергаются тела. Других же подчиняет себе проявляющееся сознание демона. Даже если носитель переживет первые изменения, невозможно предсказать, что за существо получится в итоге. Дваждырожденный может быть продуктом двух сознаний, одновременно делящих одно тело, или же сущность демона может пробуждаться лишь во время боя и накала эмоций.

Фальк принадлежал ко второй разновидности. Его внутренняя сила не допускала иного финала. Впрочем, такую судьбу разделили не все его воины. Но и те, кто не поддался демонам, в первые сложные месяцы периодически устраивали беспорядки на «Тлалоке». Сыны Хоруса охотились в туннелях корабля, вопили и резали ту добычу, что захватывала их метафизическое воображение в ночь погони. Глаза женщины, никогда не ступавшей на поверхность планеты, кровь мужчины, убившего своего брата, кости кого-то, кто никогда не видел звезд… Для неинициированного в их желаниях было мало смысла, однако потребности демонов необъяснимы. Их питают вещи, имеющие самое странное значение.

Мои рубрикаторы охраняли наиболее обитаемые районы корабля, а Анамнезис призвала несколько когорт Синтагмы присматривать за ядром. Если не считать этого, мы решили, что Фальк сумеет преодолеть Изменение, не причинив кораблю чрезмерного ущерба.

За время путешествия умерли несколько его людей. Некоторые подверглись ожидаемому физическому угасанию. Одного убили мои рубрикаторы, когда воин прорвался в густонаселенную область, бездумно учиняя резню, а еще троих убила Нефертари, когда они приняли идиотское решение поохотиться на нее. В качестве улики она принесла мне их шлемы с бивнями.

— Понимаю, почему Правительница держала их под успокоительными, — заметил Леор, когда мы обсуждали это.

Он воспринимал Дваждырожденных как приятный повод отвлечься, ставя их силу и энергию выше недостатка самоконтроля. Многие из Девяти легионов полагали, что подобный союз в какой-то степени священен или же является признаком значимости в глазах Богов. Лишенные веры члены легионов, каковых немало, не упускают из виду преимущества, которые дает единение с демоном. Пережить одержимость означает обрести неимоверную силу по окончании мучительной связи.

— Единственная разница между ними и нами состоит в том, что их демоны существуют в буквальном смысле слова, — сказал Леор. — Они не тоскуют по сгоревшим родным мирам и не впадают в забытье из-за машин боли, вцепляющихся в ткани мозга.

Он сделал паузу, постукивая грязными бронированными ногтями по своим металлическим зубам.

— Фальк остается Фальком, что бы еще ни обитало в его теле.

Ему уже доводилось сражаться вместе с Дваждырожденными раньше. Коль скоро им требовалось время, чтобы приспособиться и сдержать трансформации, терзающие их новые тела, он хотел им его предоставить.

— Людей ты всегда сможешь заменить, — добавил он, подразумевая изувеченных и убитых членов экипажа.

Ашур-Кай воспринимал Дваждырожденных как бедствие. Его возражения основывались не на каких-то заблуждениях касательно поразившей Фалька порчи, а на том, что Белый Провидец всегда был не в восторге от ненадежных и неуравновешенных союзников. По той же самой причине он питал отвращение к Леору.

— Токугра плохо о них отзывался, — сказал мне альбинос во время одной из наших редких бесед по поводу Дваждырожденных.

Я подумал о вороне-фамильяре Ашур-Кая: противной бормочущей твари, которая только и делала, что восседала в покоях моего брата и каркала бессмысленные стишки.

Мне не было дела до того, что Токугра сказал о Фальке. Мне никогда не было дела до слов Токугры по любому вопросу.

Пока Дваждырожденные находились на свободе и руководствовались хищническими инстинктами, они хотя бы были предсказуемы. Довольно скоро Фальк перестал отвечать на вызовы по воксу. Потянувшись к нему чувствами, я ощутил лишь перепады злобы и ярости. Какая бы внутренняя война ни терзала его, сейчас она шла всерьез.

— Оставь их в покое, — посоветовал Ашур-Кай. — По крайней мере, на время.

Я внял совету.

— Ты почувствовал родство между демонами, обитающими у них под кожей? Кажется, будто они — зеркальные отражения друг друга.

Ашур-Кай признался, что не ощутил ничего подобного, да и не хотел бы этого. Его таланты в манипулировании демоническим родом всегда были в лучшем случае нестабильны.

— Не понимаю, какое это имеет значение, — заметил он. — Даже возможность этого едва ли манит.

— Я любознателен, — отозвался я.

— Черта, которую наш легион считал добродетелью. И полюбуйся, что случилось. — Его тонкие губы сложились в нечастую улыбку, и мы оставили вопрос как есть.

Во время путешествия Нефертари постоянно следовала за мной, словно тень. Ашур-Кай уже давно привык к присутствию чужой, но у Леорвина и его Пожирателей Миров ее близость вызывала в лучшем случае замешательство, а в худшем — раздражение. Она никогда не упускала возможности втянуть Леора в состязание по обмену взаимными оскорблениями, а тот в свою очередь никогда не противился желанию ответить.

— Разве нашей обязанностью не было очищать Галактику от несовершенства чужеродной жизни? — поинтересовался он однажды на мостике.

Как обычно, воин не стеснялся присутствия Нефертари, пытаясь вывести ее из себя.

— Нашей обязанностью также было служить Императору в реальности, где демоны являлись мифом, а боги — легендой. Времена меняются, Леор. Я обзавожусь союзниками там, где могу их отыскать.

— Зачем она вообще тебе нужна? Эльдары слабы. Потому-то мы и переломили им хребет в Великом крестовом походе, а?

Никто из нас не заметил ее движения. Нефертари была слишком быстра, даже для наших обостренных чувств. Кнут метнулся к горлу Леора, обвился с хлестким треском и резким рывком сбил того с ног. Только что он стоял передо мной. А в следующий миг уже раскорячился на четвереньках перед моим троном.

— Чужая… ведьма… — выдохнул он, пытаясь подняться на ноги.

Я оглянулся на нее.

— Нефертари, в этом не было нужды.

Она вышла вперед. Рельефная броня не гудела, как имперские силовые доспехи. Более мягкие и экзотичные лжемускулы технологии ксеносов приглушенно урчали при ходьбе. В ту ночь чужая не надела шлема, и было видно фарфоровое лицо, расчерченное нездорово контрастными венами и обрамленное копной волос цвета самой ночи. Она была прекрасной, как может быть прекрасна статуя, и отталкивающей, как все чужие.

Ее ответ прозвучал на эльдарском диалекте с сильным акцентом — сплошь отрывистые ноты и пощелкивания.

— Этот мне не нравится. Я наблюдала за ним. Терпела его. А теперь хочу попробовать его боль на вкус.

Я оглянулся, проверяя, понял ли Леор ее наречие, однако не увидел в его глазах никаких проблесков понимания. Он уже подрагивал от боли, причиняемой церебральными имплантатами, затопившими кровеносную систему адреналином. Смотреть в его сознание было все равно, что пытаться заглянуть под океанскую гладь. Его мысли окутывала искусственно усиленная ярость.

— Стой на месте, — сказал я ему.

— Ведьма, — обругал ее воин.

Однако повиновался. В тот момент я зауважал его еще сильнее. Эта способность противостоять тяге к убийству свидетельствовала о невероятном самообладании. Возможно, то был всего лишь инстинкт самосохранения — понимание, что я могу убить его еще до того, как он прикоснется к чужой, — но я предпочел думать иначе.

Леор с рычанием стянул кнут с горла и швырнул его на палубу.

— Зачем ты держишь это существо возле себя?

— Потому что она моя подопечная.

Это была правда, однако не вся.

— Она грязная чужая из умирающего племени. Дочь погибшей империи.

Дочь погибшей империи. Для сородичей Леора это было верхом поэтичности.

Нефертари вновь заговорила на своем чуждом наречии, отвечая на оскорбления Леора. Она назвала его слепым дураком, которого поработило полное ненависти божество, разжиревшее на бездумном насилии, чинимом глупыми, невежественными людьми. Сказала, что он — порченое наследие заблуждавшегося императора, мечтавшего о создании безупречного существа, но обнаружившего, что конечным результатом стал лишь миллион детей-недоумков, облаченных в доспехи божков. Она заявила, что увидела в его изувеченном мозгу грядущую гибель рассудка и поняла, что однажды от него ничего не останется, кроме слюнявой пустой оболочки, взывающей в кровавом жертвенном экстазе к безразличному богу. Обозвала его дерьмом, текущим по главному стоку Темного города, куда мутанты и чудовища испражняются грязью из своих отравленных кишок.

Это длилось почти минуту. Когда Нефертари наконец умолкла, Леор опять перевел взгляд на меня.

— Что она сейчас сказала?

— Сказала, что сожалеет о том, что ударила тебя.

Леор снова поглядел на нас обоих. На его лице было написано замешательство. А затем по палубе разнесся его хохот, внезапный, словно звук выстрела.

— Ну, хорошо. Пусть остается. Скажи мне только, почему она здесь. — Он подразумевал Великое Око, а не «Тлалок». — В такой близости от Младшего бога она в большей опасности, чем любой из ее расы.

Нефертари ответила сама:

— Я здесь, так как это единственное место, куда мои сородичи никогда не последуют за мной.

— Так ты чем-то провинилась, да? Гнусный грех в прошлом?

— Этого ты никогда не узнаешь. — И с этими словами она вопреки всем ожиданиям улыбнулась, обретя тонкую, но неприятную красоту.

Странное дело, но единственным воином на корабле, кому общество Нефертари доставляло глубочайшее удовольствие, был Угривиан, сержант Леора. Каждое утро по бортовому времени они с моей подопечной часами сражались, скрещивая цепной топор и перчатки с хрустальными когтями или любое другое оружие, приглянувшееся им в этот день. Я часто наблюдал за ними, сидя на ящиках с боеприпасами с Гирой под боком, и наслаждался свирепостью их непрерывных схваток.

Бои всегда длились до первой крови. Нефертари сдерживалась — в противном случае Угривиан не пережил бы и первого поединка — однако больше всего меня заинтересовало то, что Пожиратель Миров, казалось, также ограничивает себя. Он использовал ее не только для того, чтобы испытать свои навыки, но и способность справляться с укусами имплантатов внутри черепа, постоянно подстегивающими его агрессию. Он не рассматривал Гвозди Мясника как изъян, который нужно преодолеть, — ведь они захлестывали его кровоток силой и наслаждением всякий раз, когда он вступал в бой. Однако и позволять Гвоздям беспрепятственно влиять на свой разум он не собирался. В отличие от многих своих братьев Угривиан подходил к имплантатам более философски. Несмотря на общепринятое мнение, что имплантаты управляют им, этот воин стремился найти идеальную точку контроля над изменениями в собственной физиологии. Где — спросил он меня — пролегает граница между усиливающей нейростимуляцией и уничтожением его личности во имя жажды боя?

Меня восхитило то обстоятельство, что он вообще задал этот вопрос. Подобные рефлексии часто встречались среди воинов-ученых Легионес Астартес, но редко укоренялись в XII легионе.

Во время поединков Угривиана и Нефертари, в моменты наивысшего накала страстей и бурлящего адреналина, воздух вокруг них переливался от близости бесформенных духов — слабых Нерожденных, которые кормились их эмоциями, не набирая достаточно силы, чтобы проявиться. Замечать эти тени уголком глаза — всего лишь один из повседневных аспектов жизни в Оке, однако Нефертари и Пожиратель Миров привлекали к себе больше духов, чем большинство из нас.

Подобные создания избегали меня благодаря присутствию Гиры. Нерожденные чувствовали в ней высшего хищника и никогда не появлялись слишком близко, сколь бы ярко ни пылало пламя моей души. Синтагма была вполне в состоянии зачищать наши палубы от демонов, стремившихся поживиться членами экипажа, а заботу об остальных мы брали на себя во время долгих охот в чреве «Тлалока».

В прошлом Нефертари, Гира и я охотились вместе с Джедхором и Мехари. Теперь же, по пути к Элевсинской Завесе, к нам присоединился Леор. Попадавшиеся нам Нерожденные были эндемическими формами жизни Ока и всегда принадлежали к более сильной породе, чем их призрачные собратья, порожденные мимолетными эмоциями. Этим демонам давал жизнь отблеск ножа, забравшего дюжину жизней, или же скорбь целого семейства мутантов, выкошенного болезнью. Там, где много страдания, всегда появятся Нерожденные. Ни один корабль в Оке, в каком бы отличном состоянии его ни поддерживали, не избавлен от подобных призраков. Большинство группировок их приветствует. Это хороший способ обзавестись сильными, рожденными Оком союзниками или пополнить почетный список отряда славными свершениями.

В результате одной из наших облав мы загнали в угол особенно гнусное существо, состоящее из жирной зараженной плоти. Тварь прилепилась к стенам одной из камер переработки отходов. Она приклеилась к полурасплавленным стенам при помощи пота и липкой кожи и восторженно подрагивала, лакомясь болью местного клана мутантов, истерзанного эпидемией. Погребальные жрецы племени сбрасывали трупы убитых чумой сородичей в установки измельчения и фильтрации отходов, из-за своей глупости распространяя заразу за пределы их подсекции. Когда я казнил правителей клана за то, что они не сжигали своих мертвых, как того требовала традиция, мы двинулись дальше, чтобы сразиться с демоном, порожденным их невежеством.

Трясущаяся масса плоти прилепилась высоко на покрытой прожилками, трансформировавшейся стене. На лишенном костей теле, будто плавающие солнечные пятна, перемещались многочисленные глаза. В мясистой громаде образовывались рты, которые щелкали деформированными зубами, подражая речи. Тварь была размером с «Лендрейдер».

— Держитесь от нее подальше, — предостерег я остальных.

Она меня узнала. По крайней мере, поняла, на что я способен, поскольку встретила меня импульсом обрюзгшего, ленивого страха. Она слишком обожралась, чтобы просто спасаться бегством.

«Колдун», — передала она.

Беззвучный голос был столь же омерзительно липким, как его плоть.

«Я буду служить. Да, да. Я буду служить. Не разрушай меня, молю. Нет, нет. Свяжи меня. Я буду служить».

Я попробовал представить, на что способно это амебоподобное создание. Какой был прок для меня? Оно умело преображать реальность, как и все ему подобные, и, возможно, лучше многих из них. Но это я мог сделать и сам, к тому же я требовал от связанных мной Нерожденных соответствия строгим стандартам. Я не собирал их без разбора, будто безымянную армию, предпочитая пополнять коллекцию менее типичными и более эзотерическими образчиками.

«Я буду служить», — настаивала тварь.

«Я еще не встречал достойного связывания демона, который в самом деле хотел бы хотел быть связанным. Только слабейшие из вашей породы отказываются от свободы, чтобы избежать гибели».

«Но я буду служить! — Оно силилось добавить живости в свой тошнотворный голос. — Я буду служить!»

— Хочешь, я его подстрелю? — спросил Леор, подняв взгляд на существо.

Он был глух к его психическим посулам.

— Нет, благодарю тебя.

Я мысленно потянулся и стиснул пузырящиеся студенистые края незримой хваткой. Демон снова затрясся. Спереди раскрылось несколько отверстий, изрыгавших черную жижу, — вероятно, своеобразный защитный механизм. Слизь шлепалась на палубу перед нами. Мы не были настолько глупы, чтобы стоять прямо под ним.

«Нет! — издал он отчаянный поросячий визг. — Господин! Умоляю!»

Я потянул. Тварь сорвалась с отвратительным всасывающим звуком, оставляя за собой размазанное кровавое пятно. Все ее брюхо было испещрено открывающимися и закрывающимися сфинктерами, пытающимися зацепиться за что-нибудь, хоть что-то.

— Отвратный ублюдок, — справедливо заметил Леор.

— Нефертари, — сказал я. — Этот твой.

Она весело улыбнулась Леору, а затем подпрыгнула вверх и одним ударом крыльев поднялась в воздух. Она уже видела, как создание извергает ядовитую желчь, и знала, что надо быть осторожной. Мне не было нужды предостерегать ее.

Она была словно брошенное моей рукой черное копье, с диким визгом мчащееся в небеса. Нефертари двигалась настолько быстро, что я разглядел только проблеск красного на выдвигающихся хрустальных когтях.

Она взмыла ввысь и нанесла удар. Все произошло невероятно быстро. Со звуком рвущейся кожи раздутое создание распалось на две части. В моем сознании эхом разнесся его последний психический вопль, а рассеченный надвое демон уже растворялся на палубе, растекаясь лужей зараженной слизи.

Удары крыльев Нефертари приводили спертый воздух в движение, и она парила, словно дух валькирии над полем боя. С хрустальных когтей капала влажная дрянь. Грива черных волос колыхалась на слабом ветру, поднятом биением крыльев. В тот миг она была божественна, несмотря на свою чуждую холодность. Я всегда любил ее сильнее всего в те минуты, когда она убивала для меня.

Мы продолжали охоту. Мне никогда не встречалось двух совершенно одинаковых демонов, и не все они были одинаково злобны. Один принял облик закутанного, обмотанного бинтами бродяги, который переходил по чреву корабля от одного племени к другому, обрывая жизни смертельно раненных и неизлечимо больных. Существо появлялось в финальные мгновения члена экипажа, предлагая впитать в себя мучительные последние вздохи жертвы и позволить душе мирно отойти в варп.

Этого — он называл себя Собирателем Костей — после краткой схватки уничтожила Гира. Она стиснула зубами его горло, и демон задохнулся. Бинты распутались, и стал виден иссохший гуманоид с двумя безротыми лицами по обе стороны черепа.

Такова была жизнь на борту «Тлалока».

А еще был пленник.

Ашур-Кай захватил нескольких Детей Императора, когда они пытались взять нас на абордаж на краю шторма, и горстка их до сих пор оставалась в живых: те, кого мы не скормили Нефертари, чтобы утолить ее боль их мучениями. Но лишь один был «пленником».

Мы держали его в изоляции, сковав лодыжки и запястья цепями с вплетенными серебряными нитями, принудив стоять на коленях и приковав к стене позади него. У противоположной стены выстроились четыре моих рубрикатора, направляя болтеры ему в голову. Я оставил их там, отдав распоряжение открыть огонь, если наш пленник начнет вырываться или попытается прожечь себе путь на свободу при помощи кислотной слюны.

Первым, что я ощутил в Телемахоне, была спазматическая, выматывающая боль бедренных мышц. Человек бы вопил и рыдал от невыносимой муки, однако он встретил меня с ухмылкой. Второе, что я почувствовал, — удовольствие.

— Наконец-то, — произнес он своим медоточивым голосом, — ты пришел поговорить со мной. И привел… ее.

В темных раскосых глазах Нефертари поблескивало холодное веселье, но улыбка не затронула ее губы.

— Приветствую, — сказала она ему, — раб-дитя Жаждущей богини.

На оплавленных остатках лица Телемахона обнажились белые зубы. Его явно позабавило убеждение расы эльдаров, будто Младший бог — на самом деле богиня. Прекрасные глаза пленника не отрывались от девы чужих.

— Мой ангел. Мой очаровательный ангел, ты ничего не понимаешь в том, о чем говоришь. Ты провела всю жизнь, убегая от Младшего бога. Но он любит тебя, сладенькая. Он обожает тебя и всех тебе подобных. Каждый раз, когда ты вдыхаешь, я слышу, как он поет. И однажды, оставив свою плоть позади, ты будешь принадлежать ему. Наложница в облике духа и тени, ты наконец-то воссоединишься со своей истинной любовью.

Если Нефертари и ощутила какое-то беспокойство, то ничем его не выдала. Совершенно гладкие сочленения доспеха издали мягкое урчание, и она присела на корточки перед пленником. Ее чересчур белая кожа была под стать — по крайней мере, в тени — его бледной, изувеченной плоти. Серо-черные крылья затрепетали, будоража воздух небольшой комнаты.

— Когда-то мы были такими же, как ты, — сказала она ему.

— Сомневаюсь, милая.

— Но так и было. Мы были рабами ощущений. Нам приносили наслаждение лишь чувственные удовольствия, щекотавшие нервы и доводившие до экстаза. — Ее голос звучал мягко, хотя в слабой ауре проблескивали нотки снисхождения.

Телемахон закрыл глаза, втягивая в себя ее дыхание, впитывая каждый ее выдох. Пребывание рядом с ней приводило его в экстаз.

— Позволь мне прикоснуться к тебе, — произнес он, дрожа. — Позволь прикоснуться один раз.

— Это доставило бы тебе удовольствие, не так ли?

Она потянулась кончиком пальца с хрустальным когтем к его щеке, однако так и не притронулась. Стекловидное острие зависло в сантиметре от истерзанной плоти пленника. Он напрягся в оковах, мучительно желая наклониться вперед, чтоб Нефертари смогла разодрать ему лицо.

— Я чувствую запах твоей души, эльдар. — Теперь его трясло. — Младший бог вопит, требуя ее, он кричит из-за пелены.

Она подалась еще ближе, так близко, что я едва слышал ее шепот.

— Так пусть богиня кричит. Я не готова к смерти.

— Ты живешь вопреки его голоду, милый ангел… Позволь мне вкусить тебя. Позволь мне пролить твою кровь. Позволь мне убить тебя. Прошу. Прошу. Прошу.

Нефертари плавным движением поднялась и подошла обратно ко мне.

— Твой план сработает, — произнесла она, даже не оглядываясь на дрожащего Телемахона.

Лицо пленника вновь приобрело спокойное выражение, однако воздух дрожал от его скрытого неудовлетворения. Он не просто хотел Нефертари, он жаждал ее. Его окружал тошнотворный ореол отвергнутых притязаний.

— Что за план? — спросил он.

Я присел перед ним, совсем как Нефертари, только на этот раз вместо мягкого шелеста оперенных крыльев раздалось рычание сервоприводов древнего доспеха.

— Ты был при Луперкалиосе? — спросил я.

Он ухмыльнулся остатками рта:

— На Монумент обрушились тысячи и тысячи — воины из моего легиона, из твоего, из всех Девяти. Даже отряды Сынов Хоруса обратились против своих сородичей, когда дошло до нанесения финального удара.

— Ты был при Луперкалиосе? — повторил я свой вопрос.

— Был. И трофеи оказались восхитительно богатыми, уверяю тебя.

— Вы забрали тело Хоруса. Скажи, зачем.

— Я здесь ни при чем. Это был лорд Фабий и его собратья по лаборатории, которые разглагольствуют о перспективе клонирования. Мой отряд не появляется возле их владений, и мы не разделяем их страсти к генетическим извращениям.

Пока что все было правдой. Его выжженный чувственными удовольствиями разум так и лучился искренностью. Впрочем, оставался еще один вопрос. Тот, что был по-настоящему важен.

— Почему ты бросил мои войска на Терре?

Улыбка сменилась влажным, булькающим смехом.

— Старая рана так и не зажила, «брат»?

Зажила ли она? Я полагал, что да. Мной двигало не жгучее желание мести, а лишь желание узнать, отчего так случилось. Только это, ничего больше. Действительно ли Дети Императора уже тогда так поддались своей жажде ощущений? Неужели они пожертвовали битвой у Дворца Императора только для того, чтобы выместить свою болезненную жажду убийства на беззащитном населении?

— Твоя боевая рота должна была поддержать мою, — сказал я. — Когда вы оставили нас без подкрепления, я лишился тридцати трех человек из-за пушек Кровавых Ангелов в Зале Небесного Отражения.

Опять ухмылка.

— У нас были иные цели. На Терре был не только Имперский Дворец, мой маленький тизканец. Гораздо больше. Вся та плоть, вся кровь. Все те крики. Посмотри, сколько рабов Третий легион забрал с собой в волны Ока. Наши трюмы были заполнены плотью смертных, и наша прозорливость хорошо нам послужила в последующие годы.

Я промолчал.

— Да и что вообще значили те тридцать три смерти? — продолжил Телемахон. — В любом случае через несколько лет они бы пали от Проклятия Аримана. Они были ходячими мертвецами вне зависимости от того, помогли бы тебе мои воины или нет. По крайней мере, они погибли в бою, а не от черной магии предателя.

Я продолжал молчать. Я смотрел не на него. Я смотрел внутрь него.

— Никто так не цепляется за прошлое, как тизканец. — Когда он произнес эти слова, в них послышались отголоски старых перебранок.

— Ты неверно понимаешь мое намерение, — наконец произнес я. — Я лишь хотел взглянуть тебе в глаза, говоря о моих братьях.

— Зачем?

— Чтобы увидеть в твоем сердце истину, Телемахон, и судить по ней о тебе. Если бы в тебе действительно не было сожаления о проступках твоего легиона, ты бы заслуживал казни. — Я протянул руку и похлопал по пристегнутому к спине боевому топору. — Если бы ты посмотрел мне в глаза безо всякого стыда, я бы снял твою изуродованную голову этим трофейным оружием.

Его резкий смех больше напоминал рычание.

— Тогда убей меня.

— Ты забыл, что я могу прочесть ложь по другую сторону твоих глаз, сын Фулгрима? Я не стану казнить тебя. Я тебя преображу.

И снова оплавленная ухмылка.

— Я предпочту честно заслуженное уродство целительному прикосновению колдуна.

Я следил за ним посредством Искусства, видя не плоть и кости, а переплетающуюся карту нервов и ощущений. Теперь мне стало заметно незримое прикосновение Младшего бога, проявившееся в нейронной паутине чувств и эмоций внутри тканей мозга. Чем он наслаждался. Чем больше не мог наслаждаться. Каким образом каждое чувственное переживание вплеталось в новое откровение удовольствия. Как ему достаточно было сделать кого-то беспомощным, чтобы его пальцы задрожали от восторга. Как последний вздох врага становился сладчайшим из ароматов, а кровь, отправленная по венам последним ударом сердца противника, — лучшим из вин.

Я наблюдал, как вспыхивают и гаснут синапсы его мозга. Каждый из них был маяком, направлявшим меня по путям работы его разума.

Наконец я прикрыл глаза. Когда я вновь открыл их, то смотрел на него своим первым чувством, а не шестым.

Пальцы моей перчатки с обманчивой мягкостью легли на его изуродованное лицо. Он издал ворчание от первого, похожего на удар бича, приступа боли по ту сторону глаз.

— Я не хочу, чтобы ты меня лечил, Хайон.

— Я не говорил, что собираюсь тебя вылечить, Телемахон. Я сказал, что намерен преобразить тебя.

Нефертари присела возле меня. Ее оперенные крылья были плотно прижаты к телу, от них исходил аромат самой ночи. Ей хотелось находиться рядом. Хотелось попробовать на вкус то, что должно было случиться дальше.

Я снова закрыл глаза. Нервная система пленника стала моим холстом, и я начал переписывать карту его жизни.

Он так и не закричал, отдам ему должное. Ни разу не закричал.

Глава 10

ПАУТИНА

Чтобы добраться до Элевсинской Завесы, надо было пройти через Лучезарные Миры. Только глупец направил бы свой корабль прямо к ним навстречу — разрушительным волнам феномена, который мы называли Огненным Валом. К счастью, существовала и другая возможность. Нам не обязательно было пересекать эту область, залитую психическим пламенем. Мы собирались прорваться мимо нее. Для этого нам нужно было войти в паутину.

Царства рушатся. Империи гибнут. Таков порядок вещей. Сейчас мы смотрим на угасающих эльдаров как на один из старейших видов Галактики, однако они были не более чем детьми-рабами Первой Расы, которых мы знаем под именем Древних.

О Древних нам не известно почти ничего. Они обладали холодной кровью и чешуйчатой кожей, а все прочее остается мифом и тайной. Их амбиции, влияние и могущество выходят за пределы понимания всех ныне живущих. Единственное, что мы знаем точно — они понимали природу варпа за тысячи лет до того, как большинство видов вообще появилось на свет, и знали о его опасности лучше, чем кто-либо из нас в силах представить даже теперь.

Мы называем его преисподней и Морем Душ, но это невежественная человеческая поэзия, привитая поверх холодной метафизической истины. Эмпиреи созданы из душ точно таким же образом, как в молекулы воды — из атомов водорода и кислорода, о чем говорится в текстах Темной Эры Технологий.

Эфирия, эктоплазма, пятый элемент. Называйте как хотите, но мы говорим о самой материальной субстанции душ. Варп — это не царство, куда переселяются души. Это царство, полностью созданное из материи душ. Души не существуют в варпе — она и есть варп.

Древние знали об этом. Знали и поднялись выше губительного прикосновения варпа, создав метод путешествия но Галактике, который избавлял от всякой необходимости перемещаться по преисподней. Даже моему отцу Магнусу Красному мало что было известно о нем, и он именовал это Измерением Лабиринта. Те из нас, кто ныне знает о его существовании, включая активно пользующихся им эльдаров, чаще называют его паутиной.

Это измерение тайных проходов тянется по всей нашей Галактике по другую сторону как реальности, так и нереальности. На одной планете это может быть всего лишь портал, открывающийся на одном массиве суши и ведущий на другой, и его размеров хватает для прохода одного человека. Где-то в другом месте, во мраке, где не светят звезды, по незримым пределам паутины движутся целые флотилии и миры-корабли эльдаров. Именно здесь сотни тысяч эльдаров, которые иначе были бы обречены, укрылись при рождении Младшего бога и гибели их империи. Комморра — родной Темный город Нефертари — крупнейший из портов чужих в ее глубинах, однако не единственный.

Время и бесконечная война оказались немилосердны к паутине. Целые области лабиринтообразных проходов заполонили демоны, и то, что некогда было охватывающим всю Галактику творением непостижимого гения чужой расы, ныне представляет собой лишь опустевшую оболочку былого величия. Основная часть безмолвна, холодна и позабыта. Уцелевшие участки по большей части не картографированы людьми, и миллиард врат паутины остается незримым для человеческих чувств. Это царство не для подобных нам.

Мы, обитающие в Империи Ока, видим остатки этого грандиозного сооружения чаще, чем кто-либо из имперцев. Оно существует в наших владениях точно так же, как на любом из примитивных имперских миров могут сохраняться каменные руины ушедших цивилизаций. Входы в разрушенный лабиринт располагаются сразу за пределами видимости или же проявляются на границах восприятия. На захваченных демонами планетах и в глубине Пространства Ока те из нас, кто обладает достаточно острыми чувствами, ощущает дыры в нашей искаженной реальности. Порой это нечто окутанное тенью и мрачно-величественное, вроде разлома в космосе — настолько огромного, что через него может пройти целый флот, — и в глубине его виден висящий в пустоте сумрачный образ ландшафтов чужой планеты. Другие же порталы просты и невелики, как, например, арочный проем из призрачной кости, погребенный под поверхностью планеты. Среди входов и выходов паутины нет единообразия.

Как того и следовало ожидать, большая часть туннелей паутины в пределах Великого Ока бесполезна и разрушена сокрушительным криком, который издал при рождении Младший бог. Большинство оставшихся, вне зависимости от того, активны они или нет, заполнены Нерожденными, ищущими способ углубиться в реальное пространство и жаждущими крови и душ на борту миров-кораблей эльдаров. Проходимыми в наших похожих на чистилище владениях считаются лишь несколько маршрутов, и даже этими затерянными путями пользуются редко. Часть просто не нужна — в конце концов, это ведь распадающиеся остатки сети, — поскольку ведет из никчемного к бесполезному.

Те же, что до сих пор исправно функционируют и по-настоящему полезны, безусловно, входят в число самых ценных секретов Ока. Те в Девяти легионах, кому удается составить хотя бы фрагментарные карты стоящих внимания порталов паутины, могут требовать за свои знания любую цену, и сотни группировок охотно заплатят.

Я узнал о Разрыве Авернуса почти сотней лет ранее, и ценой этого знания стали шесть лет службы группировке VIII легиона, возглавляемой воином по имени Дхар'лет Рул. Мои услуги всегда высоко оплачивались артефактными автоматонами Механикум, но кое-какие другие предложения были слишком ценны, чтобы проходить мимо.

Шесть лет обуздания демонов и уничтожения врагов Дхар'лета. Шесть лет мои рубрикаторы несли службу в кровавых рейдах против других боевых кораблей, и все это ради того, чтобы узнать местонахождение одного-единственного надежного прохода паутины.

Оно того стоило. Теперь мне были известны несколько дюжин все еще функционирующих путей внутри Ока — и хотя, возможно, я обладал не самой полной картой среди воинов Девяти легионов, это знание все равно имело неизмеримую ценность.

Большая часть входов в паутину не обозначена никакими искусственными метками или древними вратами. Мы привели «Тлалок» в область космоса, которая казалась точно такой же, как все остальные хаотичные воды Ока, и медленно скользили в хромосфере остывающего, умирающего белого солнца. Там, в тени, отбрасываемой пульсирующим ядром светила, мы перешли из Ока… куда-то.

Нас окутала чернота. Оккулус показывал не черноту глубокой пустоты, а черноту лишенного цвета и звезд ничто. Потянувшись за пределы корпуса, я ощутил лишь бесконечность. Подобного я не чувствовал больше нигде в Галактике. Даже в глубинах космоса гудели древние отголоски рождения звезд и тихие мысли далеких смертных. Это же место представляло собой полную противоположность жизни, материи, вообще всего. Мы плыли по другую сторону как реальности, так и нереальности.

Двигатели жарко полыхали, проталкивая нас сквозь абсолютную черноту. Казалось, мы пребываем в состоянии покоя, вообще никуда не направляемся. Анамнезис заверяла, что «Тлалок» движется вперед. Наши чувства были окутаны пеленой, приборы молчали, и то, что мы видели, противоречило ее словам.

Экипаж мостика был встревожен. Среди мутантов и людей вспыхивали ссоры и лилась кровь по самым ничтожным поводам. Они привыкли жить в кошмаре, где на них могли без предупреждения напасть демоны, но разрушенная паутина Древних — это было почти непереносимо для их сознания. Абсолютное ничто этой секции лабиринта приводило к сенсорной депривации в масштабах всего корабля. Когда я спал, то не видел снов о волках. Я вообще ничего не видел во сне и просыпался через пару часов ничуть не отдохнувшим.

— Так было и при прошлом переходе? — поинтересовался Телемахон.

Его прекрасная маска, восстановленная моими жрецами-оружейниками, сверкала полированным серебром в бледном свете командной палубы. У него появилась привычка класть руки в перчатках на навершия двух мечей в ножнах на бедрах. Пояс с мечами был затянут небрежно, почти как у тщеславного человека-стрелка, — рисовка, не удивлявшая никого из нас.

Я продолжал глядеть в бескрайнюю черноту.

— Точно так же. Это единственный отрезок паутины из виденных мною, который по-настоящему совершенно пуст.

— А что в других?

— Смерть, — ответила за меня Нефертари, стоявшая у моего трона. — Твари, вырвавшиеся из иных царств и реальностей. Твари, которых боятся даже Нерожденные.

Телемахон, непринужденно расположившийся на ступенях возвышения, не отрывал взгляда от оккулуса. Его голос звучал задумчиво.

— Мне ни разу не доводилось видеть Лучезарные Миры. Рассказы правдивы?

— Рассказов много, — произнесла Нефертари. — Правдивы они или нет, зависит от того, какие ты слушаешь.

— Как наивно с моей стороны ожидать прямого ответа на этом корабле.

В ответ Нефертари мягко рассмеялась. До сих пор физически ощущалось, насколько Телемахон ее жаждет, — эта аура незримо окрашивала воздух вокруг него. Он представлял насыщенный соленый вкус ее крови на своем языке, и эта мысль вызывала у него трепет.

— Кровь эльдаров не соленая, — сказал я ему.

Из-под лицевой маски донеслось рычание, хотя из-за изысканного тембра голоса оно больше напоминало кровожадное мурлыканье.

— Мне не нравится, что ты читаешь мои мысли.

— Какая жалость. Уверен, ты к этому привыкнешь.

Нефертари, намного меньше нас впечатленная бесконечной чернотой на экране, с улыбкой прислушивалась к нашей мелкой перепалке.

— Я пойду биться с Угривианом, — сообщила она и покинула возвышение.

Телемахон следил за тем, как она уходит, а Гира, в свою очередь, наблюдала за Телемахоном.

«Я хочу ее», — донеслось желание мечника, столь же ясное, как если бы он высказал его вслух.

Он не передавал мне слов, однако его тяга к убийству была настолько пылкой, что я не мог не почувствовать его мысли.

Гира тоже их слышала. Рычание моей волчицы прозвучало более низко и естественно, чем то, что вырвалось из горла мечника.

Телемахон повернул шлем к демону, обратив к волчице безмятежное серебряное лицо.

— Молчать, шавка! Никто не спрашивал твоего мнения.

Отвесив три положенных поклона, ко мне приблизился один из членов экипажа мостика, звероподобный мутант из кланов-стад Сорциариуса. Продолговатая голова раба смахивала на козлиную и не подходила для членораздельной речи. Из-за вывалившегося, покрытого пятнами языка и формы челюстей он не мог выразить свое неодобрение человеческой мимикой. Вместо этого мутант издал хрюкающий вскрик и стряхнул с вытянутой пасти слюну.

— Лорд Хайон. — Издаваемые звероподобным слова звучали как нечто среднее между козлиным блеяньем и медвежьим рычанием.

С его подбородка свисал сталактит тягучей слюны, брызги которой падали на палубу.

Я жестом дал ему свое соизволение.

— Говори.

— Сколько в Темноте? — прорычал он сквозь искривленные, мокрые от слюны зубы.

Я сел прямо, бросив краткий взгляд на платформу, где, как обычно, сборище оборванных людей, сервиторов и зверей-мутантов изучало консоли сканеров. Они наблюдали за нами обоими с необычным вниманием, то и дело поглядывая в сторону командного трона. Безмолвная и бескрайняя чернота нервировала их. Я чувствовал их тревогу, которой пока недоставало остроты, чтобы перерасти в страх.

— Верь Анамнезис, Цах'к.

Существо покорно склонило рогатую голову. Он был облачен в собранную по частям броню: противоосколочный жилет поверх примитивной кольчуги. Смесь боевой экипировки, снятой с офицера Имперской Гвардии, и поношенной защиты времен Эры Железа для родоплеменных поединков, которые наша каста рабов устраивала в чреве корабля. Мутант не носил пистолета, как офицеры Флота, вместо этого у него за плечом висела потрепанная лазерная винтовка с фонарем подсветки цели. За десятки лет не один служитель мостика отведал, как приклад этого ружья с хрустом бьет в лицо. Цах'к был эффективным исполнителем и опытным смотрителем. С каждым годом серая шерсть на его лице и когтистых лапах все больше покрывалась инеем седины. Он был так же обеспокоен, как и остальные, однако никак не выказывал своего страха. Звериные глаза глядели на прочих членов экипажа с тем же свирепым животным вызовом, что и всегда. Мой надежный надсмотрщик.

— Верю Королеве Призраков. Хм. Истинная правда.

Королева Призраков. У стад зверей-мутантов были чрезвычайно забавные верования. Их роду не дозволялось заходить в ядро, и для них Анамнезис была богиней корабля, которую надлежало всегда слушаться и умилостивлять посредством поклонения. Сражаясь в ямах, они приносили ей в жертву сердца врагов. В ночи, отведенные под ритуалы племени, они порой приносили в жертву детей.

— Верь ей, — повторил я.

— Верю, да, но…

Рассерженная его несговорчивостью, Гира зарычала. В ответ Цах'к оскалил на нее зубы.

«Прекратите, вы оба».

Цах'к трижды поклонился, согласно традиции, и отвернулся. Несколько других членов экипажа продолжали бросать на нас беглые взгляды. Я прокашлялся, чтобы привлечь внимание мутанта.

— Старик, почему я чувствую в твоих мыслях эту… тревогу?

Цах'к запнулся, вздрогнув, словно его ударили.

— Не знаю, лорд Хайон.

— Подойди сюда.

Он вновь приблизился ко мне, лязгая по палубе подкованными железом копытами.

— Чего изволите, лорд Хайон?

— Посмотри на меня, Цах'к.

К нам начинало поворачиваться все больше голов, причем их мысли были сдобрены чем-то вроде голодного шипения. Любопытно, любопытно.

Мало кто из рабов когда-либо напрямую встречался взглядом с Ашур-Каем или мной, и Цах'к не являлся исключением, несмотря на более высокое положение. Мутант поднял свою чудовищную голову, опасливо оглядывая меня выпуклыми черными глазами, один из которых скрывался за пластиковой линзой прицельного монокуляра. Остроконечные рога цвета грязной слоновой кости делали его достаточно высоким, чтобы быть одного роста со мной, сойди я с трона.

Вот оно. Причина его сегодняшнего беспокойства: мутная белизна, начинающая появляться в черной сфере правого глаза. Образующаяся катаракта.

— Цах'к, с годами твое зрение угасает. Не так ли?

Он оскалил свои зубы, плоские, словно надгробные плиты, и инстинктивно зарычал — не на меня, а на остальных присутствующих на командной палубе. От ближайших мутантов наплывал грубый вал насмешливой злобы. Несколько из них тоже издали довольное рычание, демонстрируя собственные зубы.

«Возвращайтесь к своим обязанностям», — передал я в сознание всех живых существ на мостике.

Психическое принуждение перегрузило разумы нескольких сервиторов, и те либо безвольно застыли у своих консолей, либо с бессловесным стоном обмякли в служебных люльках, нуждаясь в помощи техноадепта. Вскоре предстояла очередная лекция от Ашур-Кая касательно беспечного применения силы.

Цах'к опять повернулся ко мне. В его мыслях мерцали образы окровавленной шерсти и ножей во мраке. Своими словами я посрамил его, указав на его слабость в присутствии множества тех самых созданий, с кем ему предстояло биться на аренах для воинов кланов. Учитывая, сколько его сородичей годами терпели побои надсмотрщика, после этого публичного позора многие бы поспешили нанести ответный удар.

Он упрямо щелкнул звериными челюстями, стараясь не выплеснуть злость на меня. На Сорциариусе рождались преданные, хитроумные рабы.

Я велел ему опуститься на колени. Ноги с вывернутыми назад суставами делали эту задачу нелегким испытанием, да и от старых костей помощи было мало. В такой близости от него становилось гораздо легче разглядеть сотни шрамов, крест-накрест пересекающих мех более светлыми полосками шерсти. Раны на предплечьях, бицепсах, груди, горле, лице, руках… все спереди. Цах'к всегда встречал врагов лицом к лицу. Уверен, эта грубая отвага вызвала бы у Леора восхищение.

Закрыть и исцелить рану совсем не сложно. Просто заставляешь плоть выполнять ее природную функцию — образуются струпья, рубцы затягиваются и так далее. Но обратить вспять разрушения, нанесенные плоти, крови и костям временем? Это требует большего умения в Искусстве, чем многие когда-либо смогут добиться.

Имперские омолаживающие процедуры сочетают в себе науку химии и хирургическое мастерство, но все равно не достигают вершин Искусства. Они лишь имитируют наименьшие из его достижений. Врачи и гематоры просто обманывают генетику, клонируя плоть, синтезируя кровь или же извлекая собственную кровь пациента и меняя ее природу посредством восстанавливающих и обогатительных процедур.

Только варп позволяет переделывать саму плоть. Однако, вдыхая его в кровеносную систему, необходимо доверять ему. Его мутагенное прикосновение не всегда столь милосердно, как хотелось бы надеяться. Как я уже говорил ранее, в Великом Оке все мы носим на коже печать собственных прегрешений.

Кончики пальцев моей перчатки коснулись лба Цах'ка. Мне не было нужды притрагиваться к нему, однако касте рабов требуется определенная театральность. И, как и в любой демонстрации власти, фокус состоит в том, чтобы добиться результата без видимых усилий.

— Встань, — произнес я мгновением позже. — Встань и возвращайся к своим обязанностям.

Он открыл свои выпуклые глаза. Оба черные. Оба ясные, чисто-черные. Одно козлиное ухо дернулось. Дыша тухлятиной, он пронзительно вскрикнул — совсем как тот зверь, что составлял большую часть его генетической сути.

— Благодарю, лорд Хайон.

— Знаю. Ступай.

Он был слишком полезен, чтобы терять его в простом племенном поединке. Когда он приближался, сородичи пятились или сгибались над консолями, устрашенные его внезапной силой и аурой моей благосклонности. Даже его шерсть стала темнее: белые пряди седины вновь посерели. Один из самых высоких и сильных самцов отважился встретить возвращение Цах'ка лающим блеянием и был вознагражден за это ударом приклада винтовки в скулу. Буян покорно пригнул рога и вновь обратил окровавленную морду к своим делам. Вызов откладывался на другую ночь.

— Включить вокс-связь с третичной секцией экипажа.

— Включаю, — откликнулась Анамнезис через динамики вокса.

При звуке ее голоса несколько зверей-мутантов, по обычаю, прикоснулись к талисманам из кости или высушенной кожи, висевшим на шнурках на их мохнатых шеях.

— Неудачно, — сказала она. — Неудачно. Неудачно. Не удалось.

Никакого ответа от Фалька и его братьев. Ну конечно.

Я откинулся на троне из красного железа и резной кости, наблюдая за оккулусом, где разворачивалось бесконечное ничто. Гира у моих ног тихо зарычала. Ее белые глаза следили за тем, как я поглаживаю отключенный клинок силового топора.

«О чем ты думаешь, Гира?»

«Еще никто из Нерожденных не возвращался невредимым с Лучезарных Миров».

Ее слова заставили меня улыбнуться.

«Мы пройдем мимо них, даю тебе слово».

Взгляд ее перламутровых глаз переместился с топора на мой кобальтово-синий доспех.

«Пламя твоей души пылает ярче, господин. Я вижу, как секира плавится в твоих руках, а броня обгорела дочерна».

Я провел большим пальцем перчатки вдоль лезвия Саэрна. Мягкий скребущий звук умиротворял меня. В тот момент я считал, что ее слова — всего лишь особенности нечеловеческого восприятия окружающего нас мира. Я думал, что Гира не видит обыденных деталей и воспринимает мироздание посредством искаженных чувств демона, усматривая значимость во всем, вне зависимости от того, заслуживает оно того или нет.

Она продолжала смотреть на меня.

«Скоро пламя твоей души будет пылать так ярко, что заставит Нерожденных преклонять колени».

«Ты говоришь, будто Токугра».

В ответ на мою насмешку волчица резко щелкнула челюстями.

«Смейся сколько угодно, господин. Но я вижу тебя в опаленной броне, стоящим на коленях перед другим».

— Я покончил со стоянием на коленях.

Последние слова я произнес вслух и, осознав это, тут же пожалел о своей оплошности — ко мне повернулись звериные головы со всей палубы.

«Император мертв, а мой отец проклят. И я больше никогда не встану на колени».

Так дерзко. Так уверенно. Так невежественно. Гордыня тех, кому не за что сражаться.

Когда мы возникли из ничто Разрыва Авернуса, то вышли прямо в небо, залитое огнем. Только что были тишина и пустая темнота, а уже в следующий миг мы скользили в Пространстве Ока и пустота пылала золотым светом. Мою сетчатку болезненно резануло размытое яркое пятно. Мутанты и люди отпрянули от внезапного едкого сияния. Мы вынырнули из паутины в область Ока, опаляемую Астрономиконом Императора.

— Закрыть оккулус! — крикнул Ашур-Кай с наблюдательной платформы.

Прежде чем кто-либо из экипажа успел повиноваться, многослойная броня по спирали сомкнулась над обзорным экраном.

— Оккулус закрыт, — произнесла Анамнезис через вокс мостика.

Мы получили несколько секунд передышки, а затем корабль накренился у нас под ногами, достаточно сильно, чтобы половину экипажа стратегиума швырнуло на палубу. Леор рухнул со ступеней центрального возвышения, врезавшись в группу беспомощных сервиторов и переломав рабам одним богам ведомо сколько костей. Телемахон обнажил оба клинка и сохранял равновесие лишь благодаря тому, что всадил их в пол, чтобы держаться и крепко стоять на ногах.

«Огненный Вал?» — послал мне импульс Ашур-Кай, поднимаясь с палубы.

— Столкновение, — протрещала Анамнезис сквозь помехи, затопившие вокс-канал. — Температура корпуса повышается.

«Щиты! — передал я ей и всем на командной палубе. — Щиты!»

— Пустотные щиты в спящем режиме. Температура корпуса повышается.

«Тлалок» опять свирепо рвануло. Еще больше служителей мостика полетели на палубу, окатив дюрасталь волной керамита и плоти. По кораблю пронеслось громовое эхо.

— Столкновение, — снова произнесла Анамнезис, продолжая оставаться абсолютно спокойной. — Температура корпуса повышается.

Корабль начал раскачиваться, разбрасывая упавших по полу. Гравитационные стабилизаторы силились удержать его. «Тлалок» застонал, пронзительно заскрипел напрягшимися металлическими костями.

«Астрономикон рвет нас на части!»

В послании Ашур-Кая было столько отчаяния, сколько я никогда еще от него не слыхал.

«Этого не может быть. Мы прошли Огненный Вал».

Я потянулся за пределы корабля, раскинув во все стороны ментальную сеть. Было больно — проталкивать сознание в психический огонь все равно, что погружать руки в кипящую воду. За визгливой песнью Вечного Хора, звеневшей внутри моего черепа, я нащупал дикое сознание, громадное и нечеловеческое, утопающее в безумии, боли и панике. Оно цеплялось за «Тлалок», держась за нас и растворяясь в Свете Императора. От тонущего в текучей муке разума исходил поток страдания.

«СВЕТ ОГОНЬ ЖЖЕНИЕ ОГОНЬ СВЕТ СЛЕПОЙ ЖЖЕНИЕ»

Корабль опять рвануло, опрокинув еще больше членов экипажа на пол. На мостике взвыли сирены, а по моему ретинальному дисплею заструились гололитические рапорты о повреждениях. Теперь это была уже не просто нагрузка на корпус — отламывались целые секции хребтовых укреплений. Что бы ни находилось там снаружи, оно ломало «Тлалоку» спину.

«Нас что-то схватило, — передал я Анамнезис. — Убей его».

И вот тогда тварь заревела. Если от ее хватки корабль сотрясался, то от рева по каждому сантиметру костей «Тлалока» прошла жестокая дрожь, а на нижних палубах, где вопль существа разносился громче всего, у экипажа полопались барабанные перепонки.

К тряске присоединилась более привычная дрожь. Анамнезис дала бортовые залпы с обеих сторон корпуса. Целые орудийные палубы изрыгнули свою ярость в золотую пустоту. Беззвучные крики существа окрасились новой болью. Над нами вновь раскатился его драконий рев, мощности которого хватило, чтобы разбить несколько мониторов консолей.

— Температура корпуса повышается, — произнесла Анамнезис с приводящим в ярость спокойствием.

«Убей его, Итзара!»

— Заряжаю второй залп. Стреляю.

На оккулусе возникло изображение горящей и плавящейся плоти, окутавшей укрепления живым саваном. Розовая кожа плавилась в золотом пламени, яркий огонь пожирал ее заживо, и открывались миллионы отверстий, похожих на ямы с вязкой грязью.

Корабль содрогался, разваливаясь на части, но теперь я лучше видел существо. Нечто колоссальное, какой-то демон-дракон или пустотный змей, который в диком безумии ухватился за корпус, цеплялся за нас и давил, умирая в свете Астрономикона. Вне всякого сомнения, он спасался бегством, надеясь укрыться в паутине, и врезался в «Тлалок» как раз тогда, когда мы вырвались обратно в Пространство Ока. Охваченный смертной паникой, он держался за нас, словно утопающий за соломинку.

Я снова потянулся к его сознанию…

«СВЕТ ОГОНЬ СВЕТ»

…и проник в его разум, пробиваясь сквозь судорожный круговорот мыслей к поврежденному мозгу. Свет Астрономикона, безвредный для человеческой плоти и холодного железа, сжигал Нерожденных. Было до обидного просто…

«СВЕТ БОЛЬ ОГОНЬ»

…расколоть его умирающий разум на части. Все равно что добить раненое животное. Никто бы не смог подчинить тварь, не будь она ранена, однако истерзанную пушками «Тлалока» и тающую в психическом пламени… Я охватил сознание существа руками и, пусть оно и без того умирало, сдавил.

Оно взорвалось на разбитых укреплениях «Тлалока», окатив корабль шипящими сгустками внутренностей, которые продолжали растворяться в залитой золотом пустоте. «Тлалок» качнуло в последний раз. А затем все смолкло.

Внезапная тишина практически оглушала. Корабль медленно выправился. Экипаж снова поднялся на ноги. Прошло несколько секунд, прежде чем вездесущий гул двигателей вновь пробился в мое сознание.

Равновесия не потерял только Телемахон. Он не потрудился помочь мне встать. Вместо этого он убрал свои мечи в ножны и обратил безмятежный взгляд на оккулус. Похоже, что снаружи, в окутанной золотистой дымкой пустоте, все было спокойно. Мы вышли к Лучезарным Мирам, за Огненный Вал, где Астрономикон горел ярче и сильнее всего.

В тишине мне дышалось легче. Ко мне снова подошла Гира — во время столкновений она затаилась в безопасной тени.

«Господин», — передала она.

«Моя волчица».

— Анамнезис, сообщить о повреждениях.

— Обширны, — немедленно отозвалась Анамнезис. — Обрабатываю.

Автоматизированные чернильные стилусы на нескольких консолях начали выцарапывать на стопках грязного пергамента подробности полученных «Тлалоком» ран. Разум машинного духа в действии. Леор, наблюдавший за несколькими рабами у консоли ауспика, начал изучать распечатки. Я не сомневался, что одновременно на его глазных линзах выводился поток данных, обновляемый с большей скоростью, однако ему хотелось простоты.

Мужчины, женщины и мутанты с шарканьем возвращались на свои места. Телемахон глядел мимо меня, куда-то за плечо.

— Хайон, — мягко произнес он, сделав жест закованной в перчатку рукой. — Это один из ваших?

Я повернулся в ту сторону, куда он указывал. Там, на моем троне, с безмятежным величием восседал призрак убитого божества.

Лицо бога скрывала сверкающая золотая маска, черты которой были искажены в застывшем крике боли. Это выражение — детально выполненные из золота открытые глаза, широко распахнутый рот, даже просвет между зубами — точно воспроизводило предсмертный вопль человека, увековеченный в священном металле. По краям металлического лица полыхали отточенные солнечные лучи, образующие гребень из золотых ножей.

Остальные составляющие его облика контрастировали с мрачной вычурностью священного шлема. Он был худ, как труп, и облачен в простую тогу имперского белого цвета. Кожа не была ни бледной, ни смуглой — ее оттенок казался карамельной смесью того и другого. Возможно, работа генов, а возможно, загар от природного солнца.

Мне доводилось видеть на стенах пещер его вырезанные изображения, нацарапанные дикарями, ожидавшими пришествия Императора. Повелитель Человечества в скелетоподобном, ритуальном обличье бога Солнца, Солнечный Жрец.

— Люди из плоти, крови и костей плывут туда, где пламя встречается с безумием.

Когда он заговорил, в его словах слышалась снисходительность, ясно проступавшая за учтивостью. И все же, несмотря на всю силу, его голос был нерешителен. Это создание не привыкло к устной речи, и ее тонкости смущали его. Дух оглядел нас, и я оказался последним, на кого упал его взгляд.

— На твоей душе пятно. Болезнь, подражание живому существу в обличье волка.

— Она и есть волчица, — ответил я. — И она не болезнь.

— Если пожелаешь, я устраню ее прикосновение.

Гира оскалила на тщедушного выходца с того света черные клыки и резко щелкнула челюстями.

«Призрак. Тронь меня и умрешь».

Создание вновь заговорило с неприятной нечеловеческой интонацией.

— Паразит, облеченный плотью зверя, присасывается к тени твоей души. Болезнь. Порча. Святотатство.

Гира запрокинула голову и завыла, бросая вызов на поединок между двумя духами. Я провел пальцами по ее темной шерсти.

«Держись от него подальше».

«Да, господин».

— А ты, дух, не притронешься к моей волчице.

Призрачный жрец простер тонкокостные пальцы, сделав жест в направлении прочих собравшихся вокруг моего трона.

— Да будет так. Почему вы здесь, люди из плоти, крови и костей?

— Потому что мы так решили, — ответил я.

Позади нас Цах'к и еще несколько мутантов разноголосо рычали на восседающую на троне фигуру. Некоторые из них вопили от боли, занимая оборонительные позиции. Чем бы ни было это создание, его присутствие причиняло им страдание.

«Не стрелять», — передал я им, хотя, честно говоря, не был уверен, подчинятся ли они.

— Назови себя, — проговорил Телемахон.

Он встал перед занимавшим мой трон существом, не обнажая мечей. Его слова снова заставили призрак замешкаться. Было похоже, что ему с трудом дается каждый наш вопрос, как будто мы говорили на незнакомом языке.

— Я — то, что осталось от Песни Спасения.

Дух дышал, что было редким и ненужным маскарадом жизни среди воплощенных. В каждом его вдохе мне чудился рев далекого пламени. В каждом выдохе слышались приглушенные расстоянием крики.

— Убирайся с нашего корабля, — сказал Леор, — кем бы ты ни был.

Его тяжелый болтер остался в оружейной, однако он держал топор наготове в руках.

Солнечный Жрец сцепил тонкие пальцы на коленях.

— Когда-то вы были Его волей, воплощенной в железе и плоти и посланной приструнить галактику. Я — Его воля, воплощенная в безмолвном свете и посланная направлять миллиард кораблей к дому. Я — то, что остается от Императора ныне, когда Его тело мертво, а разум умирает. Эта смерть может занять целую вечность, однако она наступит. И тогда я умолкну вместе с Его последней мыслью.

Теперь и я ощущал боль, которую испытывали мутанты и люди из экипажа. От близости Солнечного Жреца у меня пульсировали носовые пазухи. Я чувствовал, что из носа начинает течь кровь.

— Ты — Астрономикон, — произнес я.

Золотая маска склонилась в кивке.

— Я гляжу в вечность и наблюдаю пляску демонов. Я вечно пою в бесконечную ночь, добавляя свою мелодию к Великой Игре. Я — Царственный, Воплощение Астрономикона. Я пришел, чтобы просить вас повернуть назад.

Глава 11

АСТРОНОМИКОН

Любому странствующему по пустоте известно об Астрономиконе — так называемом Луче Надежды. Это психический свет, ориентируясь на который, миллионы мутантов-навигаторов из специальных генетических линий ведут свои корабли через бурный варп. Без Астрономикона нет Империума.

Менее известно его происхождение. Империум в массе своей верит, будто маяк создается самим Императором, однако Он лишь направляет энергию. Он ее не производит. Под Имперским Дворцом ежедневно сковывают тысячу душ и приносят их в жертву жерновам машин жизнеобеспечения Императора. Оттуда-то луч Астрономикона и направляют в преисподнюю за пределами реальности. Психический вопль эхом разносится в ночи, даря человечеству путеводный свет.

Мы видим этот свет. Мы, пребывающие в Империи Ока, действительно его видим. Астрономикон дотягивается даже до чистилища, куда мы изгнаны, и для нас он не просто мистическое сияние, озаряющее варп. Это боль, это огонь, и он ввергает в войну целые миры Нерожденных.

Было бы ошибкой полагать, что здесь сила Императора сражается с армиями Четырех богов. Это не борьба порядка с хаосом, не что-то столь примитивное, как «добро» против «зла». Все это психические энергии, сталкивающиеся и сгорающие в мучительной вспышке.

Большая часть Лучезарных Миров необитаема — они сгинули в смертоносной схватке противоборствующих психических стихий. Армии огненных ангелов и созданных из пламени аватар ведут войну против всего, что окажется у них на пути. Мы называем эту область Огненным Валом. Разрыв Авернуса был столь ценен из-за своего маршрута, а не конечной точки. Он пересекал системы, навеки выжженные и лишенные жизни Огненным Валом, и выводил к более спокойным Лучезарным Мирам за его пределами. Эти звездные системы купались в психическом свете, но не горели в нем.

Проходят целые века, а в регионе не появляется ни одного корабля — ведь для нас эта область немногим больше, чем очередной аномальный участок, где проявляются неподконтрольные смертным психические силы. Механикум не раз пытался использовать духи Нерожденных, связанные с магическими телами-машинами, чтобы составить актуальную и постоянно обновляющуюся карту Лучезарных Миров. Как нетрудно представить, ни к чему толковому эти попытки не привели.

Создание, именующее себя Царственным, было еще одним аспектом силы Астрономикона. Безличностная волна психической мощи, проявившаяся не в виде света, пламени или мстящего ангела, — просто святой, совершающий личное паломничество. Призрак, восставший из беспокойных грез Императора. Признаюсь, меня нервировала его учтивость. Я ожидал ярости и огня, а не этого странного отблеска человечности.

— Зачем вы пришли? — вопросило существо. — Зачем плывете навстречу ветру хора Императора? Для вас здесь ничего нет. Ваши души кормятся завоеванием и жаждой крови. В этих волнах нечего завоевывать. Тут некому пускать кровь.

По всему стратегиуму мутанты и люди из экипажа продолжали пятиться в ужасе при виде аватары, корчась и крича. Цах'к стоял вместе с группой бойцов мостика. Они целились из старинных лазерных ружей в призрака на моем троне. Я видел, что у него из ушей течет кровь. Он сплевывал на пол кровавую слизь, запятнавшую звериное рыло, однако его винтовка ни разу не дрогнула.

Когда я посмотрел на аватару посредством чувств Цах'ка, стало ясно, откуда взялись его раны. Он видел нематериальную ауру света, которая колыхалась, словно отражение солнца в поверхности океана. Вместо голоса Солнечного Жреца он слышал вопли жертвенных псайкеров, скармливаемых духовной машине Императора.

«Я разберусь с этим существом, — отправил я импульс надсмотрщику. — Оставайтесь на месте».

— Ты причиняешь вред моему экипажу, — обратился я к Солнечному Жрецу. — Эти смертные не в силах понять твоих слов, а твоя сила ранит их.

— Я явился как Глас, не как Военачальник. Я не намерен причинять вред.

У него не было оружия, и я не ощущал в его разуме никакой ненависти. Он не питал к нам ничего, кроме бесстрастного интереса. Для него мы были диковинками, всего лишь малыми проблесками жизненной силы. Золотая маска повернулась, неторопливо описав дугу, и оглядела каждого из нас, а затем голос зазвучал снова:

— Что привело вас к свету Императора здесь, на берегах Ада?

— Пророчество, — произнес Леор.

— Верность, — поправил я его.

Царственный огладил пальцами подлокотники моего трона, обратив к нам свое страдальческое металлическое лицо. Голос существа стал мягким и почтительным.

— Мой долг просить вас повернуть назад, и потому я прошу об этом еще раз.

Мы переглянулись. Мы, воины нескольких соперничающих легионов, не понимали слов духа.

— Почему? — спросил Телемахон.

Безмятежная маска его лица была полной противоположностью агонии Солнечного Жреца.

— Чем мы опасны тебе?

— Вы не опасны мне, ибо я лишь связующая партия Песни. Вы опасны Певцу.

— А если мы не повернем назад? — поинтересовался Леор.

— Тогда в следующем стихе Песни будут не мудрость и милосердие, но огонь и ярость. Они придут — не сейчас и не вскоре, однако в свое время и в великой мощи. Тот жребий, которому вы служите, не должен быть претворен в жизнь.

Я почувствовал острый интерес Ашур-Кая. Его любопытство настолько переплеталось с восторгом, что было почти лихорадочным.

«Хайон, он знает будущее. Это создание — сосуд подлинного провидения. Его необходимо связать!»

«Нельзя связать осколок силы Императора».

«Мы должны попытаться!»

До того момента меня никогда не беспокоило угасание сил моего бывшего наставника. Он всегда жаждал заполучить любой обрывок провидческих озарений, однако я впервые засомневался в его собственных способностях видеть сквозь дымку возможных будущих. Он не смог предупредить меня о засаде в сердце шторма, но я не обратил на этот промах особого внимания. Прорицание — ненадежное искусство, и даже те, кто утверждает, будто видит будущее, не могут однозначно предсказать путь, ведущий к нему. Но теперь, после этой внезапной демонстрации отчаяния, та неудача начала вызывать у меня сомнение.

За последние годы собственные видения Ашур-Кая становились все более редкими и беспорядочными. Слабел ли он со временем, проведенным в Империи Ока? Могло ли быть так, что он искал опору для своих угасающих сил?

Мы потихоньку приближались. Похолодевшие от заявлений Солнечного Жреца руки нащупывали оружие в кобуре. Телемахон держался слева от меня, Леор — справа, а Гира кралась, припав к палубе и прижав уши к песьему черепу. Восседающий на троне призрак пребывал в рассеянности — его заворожило нечто невидимое и неслышимое для всех нас.

— На каждого из вас есть стих и припев в Песне, исполняемой Хором Императора. Предупреждения о возвышении, о пробуждении, об убийстве и огне меж звезд. Такими вы намерены стать? Орудиями разрушения? Проклятием Человечества?

— Человечество уже забыло, кто мы такие, — сказал Телемахон. — Мы изгнанники. Просто сказки, которыми пугают детей, чтобы те слушались.

— Я прошу вас повернуть назад, — повторил Солнечный Жрец.

Его золотое лицо покрывали смазанные пятна — отражения красных осветительных сфер мостика.

— Этого не будет, — ответил я.

«Братья, к оружию».

Телемахон не стал обнажать мечи, а вскинул свой болтер. Он прицелился, с хрустом ударив оружием о наплечник. Цепной топор Леора коротко взвизгнул. В моей руке был привычный вес Саэрна.

«Прекратите эту агрессию! — пришел импульс от Ашур-Кая. — Это существо — провидец. Мы должны связать его. Должны поучиться у него».

Очередное требование внимать еще не начертанному будущему, вместо того чтобы принимать собственные решения, вызвало у меня лишь раздражение. Ашур-Кай. Саргон. А теперь и этот выходец с того света.

«Ашур-Кай, это мой корабль. Я не прислушиваюсь к капризам призраков».

«Нет? — В его разочаровании почти промелькнули просительные нотки. — Исключительно к капризам чужих и демонов?»

Больше всего мне запомнились глаза Солнечного Жреца. Взгляд, который должен был быть безжизненно-металлическим, ярко выражал выполненную в холодном золоте эмоцию. Он боялся. Боялся нас. И впрямь — он явился в этом безобидном обличье лишь для того, чтобы повстречаться с убийцами. Это не было воплощением мощи Императора. Всего лишь отчаянный последний вздох умирающего. Чтобы говорить от имени Императора, психическое месиво варпа породило жестокого и трусливого посланца.

— Ты бы уничтожил нас, если бы мог, — с вызовом сказал я ему, — но мы миновали Огненный Вал. Ты можешь только швырять на корпус горящих Нерожденных, а когда это не срабатывает — прибегать к мольбам. А теперь взываешь к нашей морали? Призрак, ты проповедуешь нравственность не тем слушателям. С чего нам поворачивать назад? Что ждет нас тут? Чему ты пытаешься помешать?

Одеяние медленно колыхнулось, и дух поднялся с моего командного трона. Мы с Телемахоном крепче сжали оружие, стоя в полной боевой готовности. Пистолет Леора дернулся и раскатисто загрохотал на расстоянии чуть более полуметра от моего правого уха. Болт попал восставшему мертвецу в грудь, разметав по трону грязные обрывки ткани и внутренности.

«Нет! — раздался с наблюдательного балкона у нас над головами безмолвный крик Ашур-Кая. — Кровожадный негодяй!»

— А ну-ка сядь на место! — ощерился Леор на призрака.

Несмотря на пробитую в груди дыру, Солнечный Жрец не упал. Его тонкие пальцы заметно задрожали. Под кожей на руках потемнели вены. Металл лица начал тускнеть и ржаветь, старея у нас на глазах.

— Вы — погибель империй, — сказал нам дух, распадаясь на месте. — Вы станете концом Империума. Этого ли вы желали для себя, когда детьми впервые взглянули на ночное небо своих родных миров?

Он указующе простер руку, из-под чернеющих ногтей которой сочилась зловонная жидкость. Девственно-белое одеяние замарали кровь и экскременты. Выступающие пятна медленно расползались. Золотое лицо покрылось паутиной трещин.

— Конец Империума… — задумчиво произнес Телемахон.

Леор фыркнул:

— На мой вкус, малость театрально, но звучит приятно.

Солнечный Жрец упал на четвереньки, покорившись разрушающему его гниению. Внутри предплечья с сухим резким треском переломилась кость, и он рухнул на палубу кучей тряпья. Вокруг нас клубился смрад разложения. Телемахон подошел к умирающему и поставил сапог ему на спину.

— Маленький призрак, я сам хозяин своей судьбы и не люблю пророчеств.

Возможно, в этом я был впервые согласен с ним. Он пнул разлагающегося жреца в бок, принудив привидение перекатиться на спину. Я ощущал, насколько слаба его злость — эмоция присутствовала, но ей не хватало пыла. Еще недавно он бы наслаждался насилием, чувствуя возбуждение от власти над другим существом, — однако это удовольствие было одним из множества, которых я его лишил. Теперь Телемахон мало что чувствовал, если только я не позволял ему этого. Не существовало лучшего способа держать его в узде, чем контролировать ощущения, ради которых он жил.

Ашур-Кай наконец-то добрался до нас и упал на колени рядом с угасающим призраком. Его красные глаза все еще слезились от света Астрономикона, заливавшего мостик, пока мы не закрыли оккулус.

— Ты плачешь, альбинос? — рассмеялся Леор.

— Глупцы, — прошептал Белый Провидец. — Уничтожить столь полезное создание… Воплощение самого Императора… Глупцы, все вы.

Солнечный Жрец не мог говорить. Из распахнутого металлического рта белой дымкой сочился туман. Одна из трещин на щеке разошлась, половина маски отвалилась, и показалось прятавшееся под ней, лишенное кожи лицо. Существо попыталось снова подняться на трясущихся, тонких, как палки, ногах. Сапог Телемахона опрокинул его обратно на пол. Ашур-Кай выглядел опустошенным. Во взгляде, которым он наградил Леора, была такая боль, что мне показалось, будто он сей же час готов вырвать душу Пожирателя Миров из тела.

— Глупцы, — повторил он тише, но более яростно.

Солнечный Жрец повалился, распадаясь, как сыплющийся между разведенных пальцев песок. На его месте остались лишь мокрое одеяние и покров пепла на палубе. Ближайшие мутанты закашлялись, вдохнув прах мертвого призрака.

Никто из нас ничего не сказал. Было ли это предупреждение слабого? Пророчество духа? Или же просто очередное проявление воплощенного безумия в волнах Ока?

На мои невысказанные мысли отозвалась Гира. Пока мы глядели на останки духа, она подошла ближе ко мне.

«С каждым днем пламя твоей души пылает все ярче, господин. Нерожденным известно твое имя, и с каждым твоим вдохом его узнают все новые. Что-то происходит. Грядут перемены. Этот… жрец… бежал от нас, но он придет вновь. Я знаю это. Я обещаю».

«Я верю тебе, Гира».

Я оглянулся на Ашур-Кая:

— Брат?

Он сидел на корточках, перебирая рукой пепел у наших сапог.

— Астрономикон слаб здесь, Хайон. Даже самое проецирование его образа должно было потребовать колоссальных усилий. А вы по злобе заставили его умолкнуть одним-единственным выстрелом, сделанным из невежества.

— Он донес свое предупреждение, — ответил я.

Мне казалось, что будет мелко принимать чью-либо сторону. Я не отдавал Леору приказа стрелять, однако и не оказывал погибшему существу такого почтения, как Белый Провидец. Оба брата испытывали мое терпение — Леор непредсказуемой агрессивностью, а Ашур-Кай своей упрямой тягой к мученичеству.

Он просеивал пепел, и воинственное настроение покидало его.

— Этот прах станет неоценимым реагентом для моих ритуалов. С твоего позволения, я его соберу.

Я поглядел на своего бывшего наставника, стоящего на коленях среди бесценного праха мертвой аватары. Я чувствовал, что он злится на меня, поскольку я был причастен к уничтожению духа, потенциально наделенного пророческим даром. Хуже того, я чувствовал его скорбь.

— Его останки твои, — сказал я ему. — Используй их с толком.

Он не ответил.

— А если ты можешь выяснить, зачем он предстал перед нами…

Ашур-Кай вздохнул:

— Если бы ты его не убил, мы, возможно, уже знали бы ответ.

— Ашур-Кай, я его не убивал.

— Сехандур, ты же когда-то был капитаном. Ты знаешь первое правило предводителя. Если ставишь себе в заслугу, что дела идут как следует, будь готов принять и ответственность, когда они пойдут не так.

Стоило пророку завершить свою нотацию, как его белое лицо застыло. Я подумал, что его, должно быть, смутило что-то в выражении моего лица или ауре. Лишь оглянувшись, я осознал причину его беспокойства. Телемахон и Леор по-прежнему стояли рядом. Их оружие оставалось обнаженным, и они вместе со мной глядели сверху вниз на Белого Провидца.

Насколько же изменился корабль за столь малое время. Теперь на нем были не только мы с Ашур-Каем, надзирающие за трудами рабов, слуг, жрецов-оружейников и безмозглых рубрикаторов. К нам присоединились и другие — другие, обладающие собственными чувствами, идеями и замыслами. Собственными планами, приводящими к конфликтам. Равновесие уже пошатнулось, поскольку все мы вели за собой людей. Ашур-Кай посмотрел на нас, воинов и командиров из трех легионов, и кивнул, приняв какое-то невысказанное вслух решение.

«Да будет так», — беззвучно произнес он.

В этот миг наши — мой и моего бывшего наставника — взгляды встретились, и он сделал то, чего никогда не делал прежде. Не произнеся более ни слова, Ашур-Кай мягко разорвал связь между нами, отказываясь от соприкосновения разумов.

Мы шли мимо миров, где жизнь выгорела начисто, вплоть до молекулярного уровня, уничтоженная при первом открытии Ока Ужаса. Мимо миров с океанами кипящего жидкого золота или облаками невозможного огненного пара. Миров, где цивилизации слепых существ чувствовали приближение нашего корабля и верещали миллионами слабых психических голосов. Миров, где призраки мертвых эльдаров вели вечную войну с теми немногочисленными демонами, что возникают на Лучезарных Мирах, а также с духами в обличье смертных и космодесантников, извращенных варпом почти до полной неузнаваемости. Каждая из планет была выжжена добела воплощенным сиянием Астрономикона и страдала от гнетущего прикосновения Великого Ока.

Меня преследовало воспоминание о Солнечном Жреце. В часы безделья я ловил себя на том, что думаю над словами призрака и размышляю о его намерениях. Даже здесь, на границе Лучезарных Миров, за клубящимися пределами Огненного Вала, свет Астрономикона далеко не ослаб. И вправду ли это было пророческим видением? Говорил ли фантом от имени Императора и самого Астрономикона, или же это был лишь очередной из призрачных всплесков психического поля, которые образуются и распадаются в хаосе Ока без всяких существенных последствий?

Мало кто из остальных разделял мои опасения.

— Заткнись, — сказал Леор, когда я задал ему вопрос на мостике. — Что с тобой? Беспокоишься о тысяче вещей, которые никак не можешь контролировать. Кому какое дело, что это было? Теперь оно мертво.

Шел третий день после нашего выхода из паутины. Мы глядели через оккулус на окутанную золотистой дымкой пустоту впереди.

— Для тебя жизнь так проста. Что если можешь убить, то убиваешь. А все опасности, которые не можешь преодолеть, просто игнорируешь или бежишь от них.

— В моем легионе это называется «выживание».

— Но Солнечный Жрец…

Он вскинул руки, и на его грубом изуродованном лице проступила усталая покорность.

— Скажи мне, почему тебя это волнует.

— Потому что мне кажется, что эта стычка была проверкой. Проверкой, которую мы не прошли.

— Кому здесь нас проверять? Что ты там говорил Фальку на борту «Избранного»? Мы живем в преисподней. Призраки и видения превосходят нас числом сто к одному.

Я говорил не совсем так, однако утверждение соответствовало действительности. Он был прав, как был прав и я, когда упоминал об этом прежде.

— Если он вернется создавать нам проблемы, — закончил Леор, — значит, убьем его еще раз. Со сколькими демонами и духами наши отряды разобрались за все годы? Ты до кровавого пота возишься с бессмысленным выбросом психической энергии. Тебя должно больше волновать то, что мы заблудились.

— Мы не заблудились, — отозвался я. — Еще несколько дней, и мы пройдем Лучезарные Миры, оказавшись на краю Элевсинской Завесы.

— Как скажешь, колдун. Есть вести от Фалька?

— Он так и не отвечает по воксу.

Я все еще не начал тревожиться по-настоящему. Преображение из смертного в Дваждырожденного могло занимать дни, недели, месяцы… Пока воины Фалька ограничивали свои хищные вылазки никчемными представителями касты рабов, они могли делать, что им вздумается, пребывая в муках одержимости. Когда я дотягивался до чувств Фалька и касался их, то наталкивался на бурлящую стену отравленных воспоминаний, которым не нашлось бы места в человеческом разуме. Несмотря на его железную волю, битва за контроль над телом еще не закончилась.

— А где твоя новая зверушка?

Леор поскреб грязными пальцами изрытое шрамами лицо, а затем отхаркнул на палубу едкий сгусток слюны. Он продолжал так делать, сколько бы раз я не велел ему прекратить.

— Я не знаю, где Телемахон. Я доверил ему управление кораблем.

Пожиратель Миров гортанно хмыкнул:

— Не уверен, что история запомнит это решение как мудрое, Хайон. Я не поверил бы ни одному мерзавцу из Третьего легиона, кричи он, что горит, даже если бы самолично его поджег.

— То же самое я сказал сардару Кадалу, когда Дети Императора устроили нам засаду. Леор, прошу тебя, не надо повторять мне мои же остроты.

Леор лишь ухмыльнулся, продемонстрировав полный рот бронзовых зубов.

Нам потребовалось еще несколько дней, чтобы добраться до самой Элевсинской Завесы. Преисподняя, где мы обустроили свой дом, огромна, и в ней, как в любом океане, есть свои течения и тайфуны, включая свирепые до непроходимости бури и островки относительного спокойствия. Реальность и нереальность встречаются здесь, но никогда не пребывают в равновесии. Наиболее явное проявление этого дисбаланса состоит в том, что почти невозможно вести флот внутрь Ока или за его пределы и при этом надеяться сохранить хоть какое-то подобие порядка. Удерживать корабли в единой формации при движении в пределах Ока уже представляет собой непростое испытание даже для умелых колдунов, навигаторов или Нерожденных. Но чтобы покинуть Око — выплыть за его беспокойные, бурные границы, — для подобного требовался талант, который непросто оценить. Именно это делало наше убежище настолько идеальным. Мы не могли с легкостью его покинуть, однако у Империума не было шансов войти. Не то чтобы он нас боялся — конечно же, нет. К тому моменту Империум Людей уже вообще едва помнил о нашем существовании.

В редких безмятежных областях Ока царит гробовая тишина, вызывающая душевную боль. Находясь на краю Элевсинской Завесы, я вспомнил, как здесь погибла целая раса живых существ. Все эти годы мы странствовали не просто среди эха рождения Младшего бога, но еще и по межзвездной гробнице империи чужих.

Завеса представляла собой огромное красно-черное пылевое облако, которое охватывало несколько давно уже мертвых звездных систем на краю Ока. Сканеры не могли проникнуть вглубь и не обнаруживали ничего, достойного разработки. Заходившие внутрь корабли — хоть их набралось немного за сотни лет — редко возвращались, а возвратившись, не сообщали ни о чем таком, ради чего стоило бы туда отправиться. В тех немногочисленных рапортах, которые мне доводилось видеть, даже не упоминалось об обнаружении каких-либо планет. Возможно, при рождении Младшего бога их поглотило целиком.

Многомесячное путешествие вывело нас на границу Завесы, и «Тлалок» поплыл, раскинув сканеры ауспиков вдаль и вширь. Анамнезис ничего не слышала, не осязала и не чувствовала внутри пелены.

— Заводите нас внутрь, — велел я экипажу мостика.

«Тлалок» вошел в Завесу, и его окутала тьма, а сканеры ослепли. У нас не было никакого пункта назначения. Ни Фальк, ни обрывочные описания, данные Саргоном, не указали нам подлинного направления. Мы просто пошли в пыль, подняв щиты и зарядив орудия.

Ничего в первый день. То же самое на второй, третий, четвертый, пятый. На шестой день мы прошли сквозь поле астероидов, которое едва могли разглядеть. Его размеры и плотность оставались для нас загадкой, пока мы с Ашур-Каем не раскинули ментальную сеть и не повели корабль, насколько могли это сделать в липком мраке.

«Когда-то это была планета», — передал он мне через несколько часов.

Я не ощущал никакого эха, подтверждавшего его слова.

«Почему ты в этом уверен?»

«Я это почувствовал, когда мгновение назад один из камней ударился о пустотные щиты. Почувствовал отголоски жизни. Это поле астероидов когда-то было планетой».

«Что ее уничтожило? Что разбило на куски?»

«Увидим, не так ли?»

— Гравитационная тяга, — возвестил один из сервиторов, подключенных к рулям.

Усиление гравитации означало близость крупного небесного тела. Останки разрушенной планеты? Самый большой из кусков?

В конечном итоге мои подозрения мало что значили. Следовать за вектором гравитации было невозможно — она дергала нас туда-сюда, не подчиняясь законам природы и не показывая своего источника. Как будто остатки планеты двигались, а вместе с ними дрейфовало и астероидное поле.

— А вот теперь мы заблудились, — заметил Леор по истечении первой недели.

Я мог лишь кивнуть.

На десятый день я сдался сну. Мне снилось то же, что и всегда, — волки, воющие на улицах горящего города.

Но впервые за десятки лет этот сон перетек из старого воспоминания в нечто большее. Мне снился дождь. Дождь, обжигавший мою кожу едкими укусами. Дождь, падавший с грязно-мраморного неба на замерзшую твердь гладкой, словно стекло, белой скалы. Когда дождь пролился на землю, то въелся в лед с шипением и паром. Когда он побежал по моим губам, у него оказался вкус машинного масла. Когда он затек в мои открытые глаза, кислота разъела зрачки и белое марево передо мной стало угольно-черным.

Я проснулся и провел кончиками пальцев по закрытым глазам.

— Ты это почувствовала? — спросил я вслух.

С другого конца комнаты раздалось ответное рычание моей волчицы.

— Аас'киараль, — произнесла Нефертари, назвав планету ее эльдарским именем.

Телемахон усмехнулся. Как и я, он говорил на чужом наречии моей подопечной, хоть я и предпочитал не знать, каким образом он его выучил.

Я понимал, что его рассмешило. Планета более не заслуживала названия «Песнь Сердца». Ее поверхность катарактой затянули набухающие штормы, которые накрывали весь мир молочными облаками. Небесный барьер нарушали беспорядочно пляшущие молнии.

Среди моих наиболее религиозных братьев бытует верование, будто все миры обладают душами. Если это так, дух Аас'киараль был ожесточен и болен, неприветлив к пришельцам извне. Самая тяжелая из нанесенных ему ран и стала источником астероидного поля — половины планеты просто не существовало. Столь ужасный удар должен был полностью уничтожить планету, но Аас'киараль продолжала жить изуродованной, плывя в колоссальном пылевом облаке. Мир-калека, не способный увидеть собственное солнце.

Мы стояли у командного трона, наблюдая за серо-белым изображением на оккулусе. Остатки планеты не могли бы существовать нигде, кроме как в Великом Оке, где законы реальности подчиняются капризам разумов смертных. Невооруженным глазом невозможно было определить, что ждет нас на поверхности. Сканеры ничего не сообщали. Сенсорный зонд, запущенный в свернувшуюся атмосферу, как того и следовало было ожидать, тоже не передал ничего.

— Что насчет других кораблей поблизости? — поинтересовался Леор.

— Это Элевсинская Завеса, брат. Можно плыть в пылевом облаке три тысячи лет и ничего не увидеть, пока с ним не столкнешься.

Воин издал недовольное ворчание — звук, к которому я уже начинал привыкать.

— И нет способа отследить плазменные следы в атмосфере, чтобы понять, были ли на ближней орбите корабли?

— Ничего подобного сделать нельзя, — отрезал Ашур-Кай. — Те, кто умнее тебя, уже пробовали.

Я наблюдал за немногочисленными видимыми астероидами, висевшими в вечном мраке. Мы находились на орбите изуродованной планеты с тысячью каменных лун.

— Похоже на надкушенное яблоко, — произнес Угривиан.

Когда я, ничего не поняв, повернулся к нему, он пожал плечами:

— Яблоко — это такой фрукт. Они росли на Высадке Нувира.

— Зачем вообще сюда приходить?

Леор пытался усмотреть пользу в этих жалких осколках, пока что никак не оправдавших его надежд. Тысячи миров Ока были населены ордами Нерожденных, ведущими войну друг с другом: часть Великой Игры богов. Захват планеты зачастую становился финалом игры для многих группировок. А где можно лучше провести вечность, чем на планете, которую можешь переделать в соответствии с собственными желаниями?

Аас'киараль выглядела бесполезным трофеем, в этом не было никакого сомнения.

— Хорошее место, чтобы спрятаться, — ответил я.

Все еще не убежденный, Леор сплюнул на пол.

— А сигнал точно исходил отсюда?

— Это был не сигнал, — поправил его Ашур-Кай.

— Ну, тогда видение.

— До чего же ты все-таки забавный дикарь. Гипновопль — это не видение.

Я увидел, как аура Леора полыхнула от раздражения, но в остальном он проигнорировал альбиноса.

— Хайон? — спросил он.

— Это был сновидческий астропатический контакт, — ответил я, не глядя на него.

— Что ж, — Пожиратель Миров выдавил из себя неприятную улыбку. — Это все объясняет.

Ему хотелось разъяснений, но, как и многие проявления шестого чувства, астропатию почти невозможно описать тем, кто ни разу не ощутил ее прикосновения. Даже многие в рядах Имперской Инквизиции — которые, вероятно, будут единственными читателями этой летописи, — практически ничего не знают о мириаде дисциплин, возможных в рамках Искусства. Непосредственно в Святых Ордосах служит мало астропатов, и даже психически одаренные воины и ученые Инквизиции не могут тратить десятки лет, необходимые для обучения астропатическому контакту.

Астропатия — это сфера, выходящая за границы передачи мыслей и эмоций, практикуемой между многими связанными друг с другом псайкерами. Когда астропаты на удаленных мирах «говорят» через варп, то передают не слова и даже не языковые конструкции. Они совершенно не способны пересылать точные сообщения. Обученные Искусству знают, насколько бесполезно даже пытаться проделать столь тонкую работу.

Умелые астропаты посылают отпечатки собственного разума, проецированные шаблоны восприятия и триггеры воспоминаний. Здесь может быть мимолетная эмоция или же многочасовое чувственное откровение. Осознанное или нет, это мало отличается от ментальной проекции своих чувств, хотя бесконечно утомительнее. Смотрите на это так: шептать легко, а от крика человек начинает задыхаться.

То, что доходит до принимающего сознания, никогда не совпадает с тем, что отправлял разум передающего. Если бы для подобного единения требовалось только отправлять и получать, Империум был бы совершенно иным. Большая часть мастерства астропатии состоит в интерпретации полученных видений и отслеживании их источника. Целые орбитальные сооружения заняты скованными псайкерами, которые пристегнуты к хирургическим столам и держат в трясущихся пальцах перья, а смотрители-мнемомастера тем временем сосредоточенно изучают бесконечные стопки пергаментной бумаги, потемневшей от неразборчиво записанных видений. Из этих узлов Адептус Астра Телепатика получаются прекрасные цели для наших Крестовых походов. Нет лучшего способа заглушить систему, чем перерезать ей глотку, пока она не успела позвать на помощь.

Передача сообщения — самая простая часть этой психической дисциплины. Толковать сны существенно сложнее. Когда нечто — дар от далекого разума, а когда просто кошмар природного происхождения? Когда — предупреждение о грядущем кровопролитии, а когда — запоздавшее на века сообщение, которое достигло чужого сознания спустя десятки лет после смерти отправителя?

Ашур-Каю однажды приснился целый город кричащих детей, изрыгающих на улицы черную желчь. Подобные видения довольно обычны у тех из нас, кто обитает в населенном демонами Оке, однако он уцепился за него, считая посланием. Таковым оно и оказалось: мыслеобразом от колдунов ордена Ониксовой Пасти — группировки Несущих Слово, которую уничтожил Леор со своими Пятнадцатью Клыками. Альбинос услышал их астропатический предсмертный вопль.

Вот реалии, с которыми мы имеем дело. Со временем учишься ощущать оттенки и отличительные признаки посланий. Чувствовать недавние. Знать, правдивы ли они. И все же никогда нельзя быть полностью уверенным.

А если подобному чутью не научиться? Многим это не удается. За десятитысячелетнюю историю Империума многие отдали свой разум и душу тварям, поджидающим в варпе.

— Я считаю, что это было сообщение, — сказал я Леору. — Вот самое простое и верное объяснение.

Он проворчал что-то, мало похожее на выражения одобрения и доверия.

— Позволь мне перефразировать, — поправился я. — Я знаю, что это было сообщение. Оно привело нас сюда, и, хотя я не могу быть уверен касательно его происхождения, это тот самый мир из гипновопля.

— Все равно отдает «может быть».

«Верь мне».

Он тряхнул головой — не в знак несогласия, но отвергая мое прикосновение к его разуму. Прикрытый левый глаз начал подергиваться в болезненном тике. Как странно. Простое соприкосновение моего и его сознаний раздразнило его внутричерепные имплантаты. Ему никогда не нравился контакт разумов, однако здесь действовал усиливающий фактор. Находился ли он на планете под нами?

— Не делай так, — произнес он и слизнул кровь с кровоточащих десен.

Воздух вокруг него трепетал, духи боли любовно поглаживали броню, ожидая свой черед появиться на свет.

— Мои извинения, брат. — Я оглянулся на разрушенную планету на экране оккулуса. — Я не могу ощутить наверняка, есть ли жизнь на планете, хотя там есть зачатки разума.

В беззвучном голосе Ашур-Кая слышалось сухое веселье.

«Зачатки разума. Огненный Кулак будет совершенно как дома».

Мой ответ был столь же сух.

«Ты само воплощение просперского достоинства. А теперь дай мне сосредоточиться».

— Зачатки разума?.. — начал было Леор.

Я поглядел на него. Его темное лоскутное лицо выглядело совершенно серьезным — у него не было трудностей с пониманием, однако требовались дальнейшие разъяснения. Я услышал в сознании смех Ашур-Кая, однако, при всей жестокости Леора, Пожиратель Миров был не глуп. Я так долго странствовал с Ашур-Каем и Гирой, что почти забыл, насколько тяжело существам с более обыденным восприятием видеть Галактику так же, как мы. Леор мог полагаться лишь на собственные глаза и сканеры корабля. С Нефертари было также, но она редко интересовалась чем-то настолько, чтобы задавать вопросы.

— От кого или чего бы ни исходило послание, это существо едва можно заметить.

— Тогда так и говори, — покачал головой стоявший рядом с Леором Угривиан. — Тизканская формальность начинает утомлять, колдун.

— Я это учту.

— Я пойду с тобой, — заявил Леор.

Иного я и не ожидал.

— Я тоже, — сказала Нефертари.

Моя эльдарская дева стояла у подлокотника пустующего трона, водя точильным камнем по лезвию разделочного ножа. При этом заявлении моей подопечной остальные переглянулись.

— Ты останешься здесь, — обратился я к ней. — Атмосфера очень нестабильна, и мне понадобится постоянно тебя защищать. Это задача для пустотных скафандров и герметичных доспехов.

Она выдохнула — звук, похожий на недовольное мурлыканье.

— Почему?

Я мысленно вернулся к посланию-сну, где шипящий ливень заливал мою кожу, выжигая глаза.

— Там внизу идет кислотный дождь.

Глава 12

«ДУХ МЩЕНИЯ»

Мне не хотелось приземляться наобум. Нечто призвало нас сюда, и я намеревался его отыскать, прежде чем совершать высадку вслепую. Наши попытки вести вокс-передачи через покров облаков остались без ответа, равно как и все психические прощупывания, предпринятые мной и Ашур-Каем. Мы провели два дня и две ночи в поисках места для посадки. Сон ничем не мог помочь, поскольку больше не повторялся.

Два дня. И нам еще повезло, что это вообще удалось сделать так быстро.

Единственное, что нам оставалось, — это разведывательные полеты десантно-штурмовых кораблей и истребителей над континентами планеты, поскольку атмосфера была слишком плотной для надежного сканирования. Поначалу мы не находили ничего, кроме низких грозовых туч и мертвых промерзших скал. Казалось, что планета застряла в одном временном моменте, — облака не двигались, а едкий дождь так и не растворял скованную инеем почву. Снег шипел и выгорал, но почти сразу же снова смерзался.

В этой сверхъестественной формуле мы оказались новой составляющей, и ливень, конечно же, действовал на нас. После каждой вылазки наши истребители возвращались заново истерзанными кислотными бурями. У десантно-штурмовых кораблей дела шли и того хуже.

После одного из таких вылетов я встретил на палубе Угривиана, который карабкался вниз по лестнице из кабины «Солнечного кинжала Просперо». Нас окружали бормочущим ураганом сервиторы и экипаж ангара.

— Колдун, этот мир — могила, — сказал воин.

Я опасался, что он прав. Мы искали что угодно: поселение, город, сбитый корабль — все, что могло быть источником астропатического вопля. При спуске ниже пелены облаков приборы вели себя точно так же. Истерзанная планета сбивала все ауспик-сканы.

Наконец мы его обнаружили. Один из управляемых сервиторами истребителей вернулся в док на борту «Тлалока» и выгрузил зернистые пикт-изображения звездолета, наполовину зарывшегося в снег на дне глубокого ущелья. Качество картинки никуда не годилось, и было невозможно определить ни что это за корабль, ни сколько он там находится.

— Для сравнения масштабов, в этом каньоне смог бы поместиться город на девять или десять миллионов жителей, — сказал Ашур-Кай, когда мы собрались вокруг центрального гололитического стола командной палубы, пытаясь выжать детали из низкокачественных изображений.

Телемахон присоединился к нам и наблюдал без особого интереса. Фальк и его братья продолжали хранить молчание, запершись в своем убежище.

— Я полечу на десантном корабле, — предложил Телемахон.

«Ты не можешь ему доверять», — передал Ашур-Кай.

«Теперь он мой. Я верю ему так же, как и тебе. Давай покончим на этом».

«Хорошо. Я останусь на мостике и буду готов открыть канал, если возникнет такая необходимость. Впрочем, ничего не гарантирую. Психический контакт будет в лучшем случае непредсказуем. Этот мир захлебывается в хаосе».

Все знали, что им делать. Я отправил их выполнять свои обязанности и договорился встретиться с Телемахоном и Леором у десантно-штурмового корабля через час.

Нефертари не отпустила меня без последнего требования взять ее с собой. Она перехватила меня в одном из сборных залов правого борта. Чужачка спланировала с высокого готического потолка комнаты, которую освещали лишь окутанные пылью звезды за наблюдательными окнами.

Она приземлилась под мягкое урчание доспеха, столь же ловко, как человек спустился бы с последней ступеньки лестницы. То, как она получила эти крылья, было отдельной историей — эльдарская дева мастерски обращалась с ними, хотя родилась без них.

Рядом с ней я ощущал благословенную ментальную тишину — я не мог с легкостью прочесть сознание чужой, и за это дорожил ею. У нее в голове была аура холодного, непривычного безмолвия, а не разноголосый гомон воспоминаний и эмоций, из которых состоят сознания живых людей. Еще хуже была томящаяся, шепчущая пустота в душах всех моих рубрикаторов. Как и всегда, одного присутствия Нефертари хватило, чтобы успокоить меня.

— Воскарта, — поприветствовала она меня словом, которое у подобных ей означало «господин», — хотя эльдарская дева всегда произносила его без улыбки. — Я иду с тобой.

— Не в этот раз.

— Я твоя подопечная. Я страж твоей крови.

— Нефертари, там нет ничего, способного мне навредить. И мою кровь сторожить не понадобится.

— А если ты ошибаешься?

— Тогда я убью то, что там затаилось, чем бы оно ни было.

Я положил руку на оплетенный кожей чехол для карт Таро, пристегнутый цепью к моему бедру. Нефертари не стала кивать, поскольку это был слишком человеческий жест, но я почувствовал, как она уступила.

— Время перемен, — произнесла она, и от этих слов у меня по спине пробежал холодок.

Сама того не зная, она эхом повторила предшествующее предостережение Гиры.

— Что изменилось?

— Я наблюдала. Наблюдала за волчицей, за твоими новыми братьями. Наблюдала за тобой. Хайон, для чего мы здесь на самом деле? Зачем вести нас в это место на самом краю Могилы Рождения?

— По-моему, это риторический вопрос.

Она наклонила голову, встретившись со мной взглядом. У Нефертари были совершенно поразительные черные глаза. Несмотря на присущую эльдарам раскосость или же, возможно, благодаря этому, в них всегда присутствовал намек на большее, нежели она позволяла себе произнести вслух. Ашур-Кай как-то сказал мне, что я воображаю загадку просто потому, что не могу с легкостью прочесть разум девы чужих. Он всегда с сомнением относился к связи между мной и моей подопечной.

— Риторический, — повторила она голосом, напоминающим звук выходящего из ножен клинка. — Это слово мне неизвестно.

— Оно значит, что ты задаешь вопрос, уже зная ответ. Просто хочешь окончательно убедиться.

Она на ходу провела пальцами перчатки по ближайшей стене. Загнутые когти, венчавшие все ее пальцы, были выточены из биолюминесцентного, живого багряного кристалла. Они скребли по металлу, издавая звук, похожий на далекие крики.

— Нет. Вопрос был не риторическим. Я хочу знать, зачем мы здесь.

— Чтобы помочь Фальку.

— А почему для тебя это важно? Ты тоже ищешь боевой корабль, который искал он? Флагман Архипредателя?

— Он назывался «Дух мщения». Весь экипаж «Тлалока» — это десятая часть того, что понадобилось бы для линкора типа «Глориана».

Название вызвало у нее насмешливую улыбку.

— И это он лежит на дне каньона?

— Не знаю, Нефертари.

Гира, крадучись, приблизилась к эльдарской деве. Нефертари провела пальцами перчатки по меху волчицы, шепнув что-то на своем змеином наречии. Они были ближайшими из моих спутников, однако их недавно открывшаяся близость все еще действовала мне на нервы.

— Ты лжешь мне, Искандар, — мягко произнесла она. — Не о том, что знаешь, а о том, почему мы здесь, и о том, чего ты хочешь. Ты хочешь этот корабль.

— Я же сказал тебе, я никак не могу его укомплектовать.

Ее черные-черные глаза встретились взглядом с моими.

— Можешь, ведь у тебя есть нечто такое, чем не обладает больше никто из военачальников. У тебя есть Итзара.

Мое молчание сказало все за меня. Она читала в моем сердце, словно в открытой книге, и не нуждалась в других подсказках, чтобы видеть истину. Я смотрел на Нефертари. Она смотрела на меня.

— Мы с Гирой чувствуем перемены в тебе, — произнесла она, — пусть даже ты не в состоянии ощутить это сам. Пребывая в невежестве, мой народ дал жизнь Младшей богине, именуемой «Та-Что-Жаждет». Закричав при рождении, она сожгла нашу империю. Сделав первый вдох, поглотила наши души. Она все еще алчет их, высасывая наш дух из теней. Так что я приношу в жертву этой богине чужие души и пью их боль, чтобы облегчить свою собственную. Их крики становятся песней. Навязчивый шум их последних вздохов — колыбельная, позволяющая мне уснуть. Такова судьба моего народа, который продолжает охотиться за мной даже в изгнании. Хайон, я понимаю, что значит быть в одиночестве, и чую это в других. Ты так одинок. Это убивает тебя.

— Я не одинок. У меня есть Ашур-Кай и Леор. Есть Телемахон. Есть Гира.

— Твой бывший господин-альбинос. Глупец с поврежденным мозгом, который следует за тобой, сам не зная, зачем это делает. Выродок, подчиненный тебе колдовством. И демон в теле зверя, что чуть не убил тебя.

Между нами вновь повисло молчание.

— У меня есть ты, — наконец произнес я.

Это вызвало у нее улыбку. К тому моменту ей исполнилось уже несколько сотен лет — больше, чем мне и любому из моих братьев, — однако казалось, что она еще только на пике своей инородной юности.

— У тебя есть я, — согласилась она, — но давай не будем делать вид, будто этого достаточно. Ты не человек, и не важно, что в тебе присутствует человеческая основа. Ты — орудие, запрограммированное на связь с орудиями-братьями. Ты был рожден, чтобы чувствовать эту связь, и без нее ты слабее. Именно из-за потребности в ней ты принял в экипаж Огненного Кулака и Угривиана. Именно поэтому спас Фалька и его людей. Твое сердце отравлено, и ты одинок, но ты рожден для радости братства. И вот, наконец, ты сражаешься. Ты ощущаешь, как пробуждаются уснувшие было амбиции, и пускаешься на поиски величайшего из кораблей. Ты наконец-то борешься с одиночеством, которое так долго грозило тебе. Но будет ли этого достаточно?

Я восхищенно внимал каждому ее слову. Гира уже делилась своим звериным восприятием этой перемены, но ясное и терпеливое объяснение Нефертари заворожило меня. Она плавно, крадучись, скользнула ближе, раскрыла и сомкнула ладонь. Кристаллические когти щелкнули.

— Будет ли этого достаточно? — вновь спросила она. — Ты был рожден в братстве, однако оружию нужно, чтобы его направляли, не правда ли? А тебя больше некому направлять, Хайон. Нет Императора, указующего с трона и велящего своим сыновьям покорять звезды Его именем. Нет Одноглазого Короля, вглядывающегося в мрачнейшие из бездн Моря Душ и требующего от тебя нырнуть вместе с ним навстречу проклятию.

— Я не служу никому, кроме себя самого.

— Такая упрямая, глупая гордыня. Я говорю о единстве, а ты боишься, что я веду речь о рабстве. Единство, воскарта. Быть частью чего-то большего, чем ты сам. Твои бывшие владыки больше не определяют твой путь, и ты должен быть свободен.

— Я свободен.

Она подошла ближе. Слишком близко. Если бы кто-то другой прикоснулся ко мне, как она в тот миг, я бы убил его из-за причиняемого мне неудобства. Но она была моей, моей Нефертари, и я позволил ей провести когтистым кончиком пальца перчатки по моей щеке.

Не путайте близость с чувственностью. В этой сцене не было и намека на вожделение. Лишь болезненная, тесная близость.

— Будь ты свободен, — прошептала она, — тебе бы больше не снились волки.

От этих слов у меня в жилах застыла кровь. Не имея никакой возможности читать в моем разуме, она продолжала озвучивать мои собственные мысли:

— Знаешь, кто ты, воскарта?

Я признал, что не знаю.

— Ты воин без войны, ученик без учителя и учитель без учеников. Ты довольствуешься простым выживанием, а выживание без удовольствия ничем не отличается от гниения. Если ты продолжишь бездействовать, если позволишь Галактике давить на тебя, даже не сопротивляясь этому… значит, ты такой же, как Мехари, Джедхор и другие мертвецы, что ступают в твоей тени. Хуже того, ты будешь таким же, как любимая и оплакиваемая тобой Итзара.

Я почувствовал, что стискиваю зубы. Оба моих сердца забились чаще.

— Совсем как она, — улыбнулась Нефертари. — Плавает в баке с жизнеродной жидкостью и пялится на свою камеру-склеп мертвыми глазами, в которых нет и проблеска надежды. У нее были причины стать Анамнезис. Останься она смертной, ее бы ждали бездумная жизнь и ранняя смерть. Но чем ты оправдаешь то, что довольствуешься подобным оцепенением?

В тот момент я не мог полагаться на собственный голос. Мое замешательство вызвало у нее улыбку.

— Ты отбросил сковывавшие тебя цепи. Отбросил замысел Императора относительно тебя и всех твоих братьев. Что ты приобрел, Хайон? В чем радость такой жизни? Что ты сделал со свободой, купленной кровью и огнем?

— Я…

— Тише. Остается еще одно. — Она пронзила меня взглядом. — Ты меняешься, но не все изменятся вместе с тобой. Наступит день, когда ты должен будешь убить Ашур-Кая. Обещаю тебе это. Вы начинаете этот путь вместе, но завершать придется без него.

— Ты ошибаешься. Он ближайший из моих братьев.

— Пока что, пока. Я пообещала. Поглядим, как оно выйдет.

Улыбка Нефертари погасла. Эльдарская дева облизнула коготь перчатки, пробуя на вкус мой пот.

— Мерзкие мон-кеи, — тихо произнесла она.

В последний раз встретилась со мной взглядом на прощание, а затем отвернулась и снова взмыла в воздух.

Когда она ушла, моя волчица оглядела меня злыми белыми глазами. Чувствовалась ли в этом нечеловеческом взгляде очередная нотация? Или просто насмешка? Не произнеся ни слова, я двинулся дальше. Волчица последовала за мной, как следовала всегда.

В ночь, когда я ступил на поверхность Аас'киараль, а жгучий ливень смывал с моего доспеха кобальтовую краску, мое внимание раз за разом возвращалось к Леору и Телемахону. Все изменилось. Я уже много раз замечал это на корабле с тех пор, как на борт попали Леор и его воины — по коридорам в остальном безмолвного звездолета разносились отголоски смеха и лязга цепных топоров, — но на поверхности мира не было никого, кроме нас. Изоляция заострила мое восприятие различий между тем, как было, и тем, как стало. Перемены стали гораздо отчетливее.

«Идем», — передал я им обоим, двинувшись вниз по аппарели десантного корабля. Телемахон повиновался, храня раздраженное молчание, однако Пожиратель Миров проявил куда меньше добродушия.

— Я же говорил тебе прекратить это! — прорычал Леор, выходя на снег вслед за мной. — Проваливай из моей головы.

Я отдавал им распоряжения так, словно они были рубрикаторами, и даже не сознавал этого. Они не следовали за мной в мрачном безмолвии, как рубрикаторы, которые подстраивали свои монотонные движения под меня. Леор шагал слева, не в ногу со мной. Топор оттягивал его руку и волочился по снегу. Телемахон ступал легче и аккуратнее, положив руки на эфесы убранных в ножны мечей.

Самым странным было то, что я слышал в воксе их дыхание.

Леор какое-то время терпел мои взгляды, а затем снова прорычал:

— Говори, что у тебя на уме, Хайон, или смотри куда-нибудь в другую сторону!

— Ничего особенного, — ответил я. — Просто вы… живые.

Сперва я подумал, что он рассмеется и сочтет мои слова бессмысленными сантиментами. Возможно, он бы не понял или просто не придал бы им значения. Однако Леор несколько долгих секунд глядел на меня, а затем кивнул. Просто кивнул. Ни больше ни меньше. Несмотря на все, через что мы прошли вместе в последующие годы, мне кажется, что я никогда не ценил его присутствие рядом так, как в тот миг. Сила простого братского взаимопонимания. Я услышал из-под шлема Телемахона хлюпающий звук, с которым остатки его рта растянулись в тошнотворной ухмылке, обнажив зубы, но эту насмешку было легко проигнорировать.

Снег хрустел под нашими сапогами и шипел от едких поцелуев дождя, растворяясь и тут же вновь замерзая. Мир и впрямь застыл во времени, замерев за годы или века до нынешнего дня. Временные искажения на планетах Ока нередки, но от этого места у меня все равно бежали мурашки по коже. Аас'киараль была разрушена, убита, но продолжала жить. Что бы произошло, если бы время когда-нибудь вновь коснулось этой планеты? Разлетелась бы она бурей астероидов, наконец-то сдавшись перед катаклизмом?

Я не стал утруждаться и сканировать заснеженную местность переносным ауспиком. В безумных условиях всех демонических миров Ока отобразилось бы либо сто различных замерзших элементов, либо вообще ничего хотя бы отдаленно знакомого. Я уже давно перестал полагаться на подобное сканирование. Здесь властвовала не физика, а исключительно причуды тех сознаний, которые преображали планеты Ока в соответствии с собственными желаниями. Аас'киараль казалась неуправляемым миром — сферой, утратившей правивший ею разум.

У нас не было контакта с «Тлалоком». Вокс забивали атмосферные помехи, а моя связь с Ашур-Каем была столь же ненадежна. Вскоре после высадки я ощутил разрыв, который обычно происходит на большом расстоянии. Бывшего наставника больше не было в моем сознании.

Мы продолжили продвигаться сквозь ливень, начав спускаться в каньон. К тому моменту, когда мы оказались на середине ущелья, кислота проела наши доспехи до тускло-серого металла. Гира заходила в тени и появлялась обратно. Жгучий дождь пропитывал ее черную шкуру, но шторм не причинял ей вреда. Полыхающая над ущельем гроза в изобилии порождала тени, в которых волчица могла растворяться и появляться где-то в другом месте. Периодически она использовала наши тени — вытянутые силуэты на обледенелом камне.

Корабль под нами был погружен в океан серой мглы, заполнявшей глубины каньона. Оценка Ашур-Кая оказалась точной — в каньоне мог бы поместиться столичный город-улей с населением в десять миллионов. У меня до сих пор стынет кровь, когда я вспоминаю размеры того ущелья и вид самых высоких шпилей на хребтовых укреплениях утонувшего корабля, непокорно прорывавших завесу тумана.

Уже тогда, еще не ступив на корабль — даже еще не разглядев его целиком, — я понял, на что смотрю. Расположение башен, вздымающихся в тумане… Их местонахождение и удаленность друг от друга… Мы практически ничего не видели из-за мглы и находились в нескольких километрах над звездолетом, но его все равно выдавали размеры.

В тот же миг такой же поспешный вывод сделал и Леор. Он выругался на награкали, поставив под сомнение мою родословную.

— Ты был прав, — произнес он в финале своей оскорбительной тирады в адрес моей матушки. — Эта штука размером с…

Тут он запнулся.

— Со что-то громадное.

Телемахон тихо засмеялся:

— Огненный Кулак, ваш примарх наверняка был бы так горд узнать, что твой интеллект не уступает его собственному.

Пожиратель Миров ничего не ответил. Меня восхитила его сдержанность, хотя я не мог не задаться вопросом: не в том ли дело, что у него попросту не нашлось резкой отповеди?

Пока мы спускались по практически вертикальному отрезку стены каньона, выбивая в обдуваемой снегом скале опоры для рук и ног, Леор находился надо мной. Ударом ноги Леор вышиб в промерзшем камне сверху очередную опору, и по моему шлему застучали падающие камешки.

— Ты только представь, каково жить в этой дыре, — передал он по воксу.

Даже на короткой дистанции на нашем канале возникал треск. Эта планета была неласкова к нашему снаряжению.

Я преодолел последний участок, спрыгнув на покатый выступ скалы и вбив в камень шипы на подошвах. Телемахон уже ждал. Леор все еще находился в трех дюжинах метров наверху.

— На это уходит целая вечность, — добавил он. — Надо было пользоваться прыжковыми ранцами.

На «Тлалоке» не осталось прыжковых ранцев. По крайней мере, таких, которые бы еще работали. Когда я сообщил ему об этом, то заработал свежую порцию ругательств. В этих он милосердно обошел вниманием мою мать — женщину, которую я в любом случае уже слабо помнил. У нее были темные глаза и кожа такого же насыщенного кофейного оттенка, как у меня и Итзары. Ее звали… Эйхури. Да.

Эйхури.

Она умерла на Просперо с приходом Волков.

Леор закончил спуск и упал на обледенелый выступ рядом со мной. Остов корабля все еще оставался в нескольких километрах под нами, окутанный тенями каньона и бурлящим туманом.

«Иди, — передал я Гире. — Сообщи, если найдешь что-то живое».

«Господин», — откликнулась волчица и прыгнула во мрак.

Я поднял взгляд к небу, к покрову облаков, заслонявшему небеса ядовито-серой поддевкой. Капли кислотного дождя испещряли мои глазные линзы, но не могли растворить в доспехе ничего, кроме краски. Не произнеся ни слова, я начал спускаться по очередному склону, круша камень, чтобы создать опоры.

Мы погружались все глубже во тьму. Спустя час спуска на нас перестал падать дождь. Мы уже почти вошли в туман.

Пока мы сползали вниз, я размышлял о Пожирателе Миров. Леору было свойственно отвечать на любой поворот судьбы ударом топора и подергивающейся ухмылкой. Казалось, он считает, что слишком много планировать — то же самое, что беспокоиться, а беспокойство для него равнялось недостатку силы духа. Насколько я мог судить, он также высокомерно придерживался мнения, будто смерть — это то, что случается только с другими воинами.

— Есть вести от твоей волчицы? — спросил он по воксу.

— Пока ничего.

— Ты окружаешь себя чрезвычайно странными вещами, — позволил себе заметить Леор. — Чужая девчонка. Волчица из преисподней. Теперь еще этот предатель с мечами. Кстати, а что ты с ним сделал?

Я ощутил вспышку раздражения Телемахона — воина разозлило, что о нем говорят так, словно его с нами нет.

Леор продолжил говорить так, будто я ответил. Он перечислял причины, по которым Телемахону ни в коем случае нельзя доверять, и утверждал, что мне следует убить его, чтобы избавить себя от грядущих проблем. Я оставлял комментарии Пожирателя Миров без внимания.

«Гира? — отправил я послание в направлении обломков. — Гира?»

Ничего. Вообще ничего.

— Осторожно, — сказал я остальным. — Мне кажется, что-то не так.

Это вызвало у Леора смех.

— Больно смотреть, как тебя это удивляет, колдун.

Он так легко разражался смехом. Я каждый раз вздрагивал от этого звука, как трус дергается, слыша выстрелы.

Я узнал название корабля сразу же, как только ступил на разбитый корпус. Меня наконец-то захватило ощущение присутствующего рядом сознания. Чтобы подтвердить эту щекотку шестого чувства, потребовалось лишь приложить ладонь к железной коже звездолета.

«Дух мщения». Монотонное, безжизненное эхо этой сущности расходилось по корпусу. Машинный дух корабля, сколько бы от него ни осталось, вдыхал собственное имя в железные кости поверженного корабля.

Итак, звездолет не был мертв. Обесточен и практически безмолвен, но не мертв. Он не разбился. Делая первоначальный обход его поверхности и лязгая подошвами по древнему металлу, мы не увидели никаких следов смертельных повреждений. Боевой корабль тянулся на несколько километров, от холодных двигателей до носа-тарана. Покров тумана делал наши выводы больше похожими на догадки, однако звездолет выглядел так, словно вообще не разбивался. Никаких явных повреждений надстройки, шпили укреплений не обрушились…

— Меня посетила неприятная мысль, — передал по воксу Телемахон, пока мы втроем двигались поперек внешнего корпуса.

Во мгле перед нами поднимались тени башен, напоминавшие очертания города на горизонте.

— Продолжай.

— Что, если этот корабль не терпел крушения? Лежит ли он вообще на дне каньона? Может, он просто здесь дрейфует?

Я думал о том же самом. Звездолет был обесточен. Он никак не мог зависнуть в атмосфере без двигателей, которые бы компенсировали гравитационное притяжение. Если же корабль парил здесь, как в космосе, это означало, что он почему-то не подвластен воздействию силы тяжести разрушенной планеты.

Как бы невероятно ни звучала эта идея, ничего невозможного в ней не было. Учитывая беспорядочность и переменчивость затянутой пылью звездной системы Аас'киараль, я полагался на то, что видел собственными глазами, а не на прогнозы физики.

Непредсказуемая гравитация мира до такой степени не подчинялась законам природы, что нам даже не удалось бы точно указать местонахождение планеты в космосе. Это была Империя Ока — здесь, глубоко в недрах коры планеты, застывшей во времени в момент своей гибели, запросто могло оказаться, что притяжение было отринуто вместе с законами течения времени.

— Абаддон, — тихо и с благоговением произнес я. — Из всех укрытий…

Леор стоял рядом со мной, глядя на вздымающиеся в тумане хребтовые башни.

— Нам нужно зайти внутрь.

— Хайон, — позвал Телемахон позади нас.

Я не ответил ни одному из них. Я все еще прокручивал в голове возможные варианты. Абаддон увел «Дух мщения» за Огненный Вал Лучезарных Миров, в непроницаемые для сканеров глубины Элевсинской Завесы, и обесточил звездолет под поверхностью этого искалеченного мира? Ничего удивительного, что боевой корабль так долго не могли отыскать.

— Хайон, — на сей раз это произнес уже Леор.

— Секунду, прошу тебя.

Моя рука, приложенная к корпусу, трепетала от отголосков. Психические призраки дразнили мой разум запахом дыма, звуком болтерной стрельбы и сбивающим с ног ощущением того, что пушки корабля палят в небесах над Террой.

— Хайон!

Я отнял ладонь от металла.

— В чем дело?

Леор указал своим пистолетом. Я проследил за его движением. Дальше вдоль корпуса, подскакивая в тумане, плыл сервочереп. Несколько секунд я просто смотрел на него, не зная, верить ли собственным глазам. Он продолжал приближаться, легко паря во мгле.

Минимальное применение психического воздействия протащило его по воздуху, и он с приглушенным хлопком приземлился ко мне в руку. Настоящий человеческий череп, оснащенный крошечным антигравитационным генератором, который позволял ему парить. Обе глазницы занимали пикт-рекордеры, сенсорные иглы и линзы фокусировки.

Я сжал череп-зонд, и хромированный позвоночник затрепетал в непристойной пародии на жизнь, бессильно колотясь в моей руке. Механические глаза пощелкивали и стрекотали, наводясь на мой лицевой щиток.

— Приветствую, — обратился я к нему.

В ответ из миниатюрных вокс-динамиков, установленных на месте верхних резцов, раздался всплеск аварийного кода. Позвоночный столб существа задергался еще сильнее, скручиваясь и разворачиваясь, словно змея, что никогда бы не удалось настоящему хребту.

Меня интересовало, кто наблюдает за нами посредством его глаз. Если допустить, что внутри корабля вообще находился хоть кто-то живой.

— Я — Искандар Хайон из Х а Шерхан. Я пришел с Леорвином Укрисом из Пятнадцати Клыков и Телемахоном Лирасом из Третьего легиона. С нами Фальк из Дурага-каль-Эсмежхак. Мы ищем Эзекиля Абаддона.

Череп продолжал биться в моей хватке.

— Дай-ка взглянуть, — сказал Леор.

Я бросил ему аугментированный череп, ожидая, что он поймает его. Вместо этого, пока тот барахтался в воздухе, пытаясь выровняться при помощи слабого антигравитационного двигателя, Леор снес его в сторону ударом своего цепного топора. Куски черепа и осколки металла простучали по окутанному тенью корпусу.

Несколько мгновений я глядел на брата.

— Очередная славная победа, — наконец произнес я.

Он издал ворчание, которое вполне могло оказаться смехом.

— Это была шутка, Хайон? Осторожнее, а то я начну думать, будто внутри твоих доспехов заперта душа.

Прежде чем я успел ответить, он постучал зубьями топора по обшивке у нас под ногами.

— Пойдем внутрь?

— У корабля есть несколько тысяч входных люков, — заметил Телемахон. — Тебе нет нужды резать…

Леор активировал цепной топор и начал резать. Брызнули искры.

Хотя время слабо затрагивало этот мир, влияние Ока было заметно по всему «Духу мщения». Туман скрывал внешнюю чудовищность судна, однако внутри становилась совершенно очевидна холодная, очень холодная опасность флагмана.

Многие из коридоров корабля покрылись известняком, превратившись в лабиринт сооружений цвета выбеленной кости. Из сочленений и трещин на костяных стенах выдавались серые формации матовых кристаллов. Здесь преследовало чувство, будто странствуешь по трупу какого-то огромного зверя, который уже сотни лет как мертв.

По отключенному боевому кораблю еще текла рассеянная энергия, проявлявшаяся в светильниках над головой и настенных консолях. Первые периодически мерцали. Экраны вторых тонули в беззвучных помехах. Основные генераторы корабля молчали и бездействовали, это было очевидно по царившей здесь тишине. Оставшееся питание было локализованным и слабым, оно ограничивалось горсткой систем.

Несколько раз перед нами оказывались неспешно парящие сервочерепа. Я приветствовал их при каждой встрече, повторяя наши имена и цель визита на «Дух мщения» в надежде, что тот, кто за ними следит, кем бы он ни был, заметит наше присутствие через глазные линзы черепов. Большинство из них сканировали или записывали нас, а затем сразу же старались скрыться на своих чирикающих антигравитационных двигателях.

Леор позволял большинству уплывать прочь, хотя и подстрелил три из них, заявив, что если Абаддона беспокоит печальная судьба его игрушек, то Первый капитан мог бы, черт побери, прийти и обсудить это лицом к лицу. Я счел, что сложно оспаривать столь прямолинейный подход.

Все это время Гира продолжала хранить молчание. Дотянувшись до нее один раз, я ощутил злость, вызванную одним лишь моим присутствием. Куда бы волчица ни забрела, она охотилась в одиночку.

Металл помнит все. Контакт с волнами Ока извлек воспоминания из корпуса корабля, материализовав отголоски жизней экипажа, погибшего в ходе службы на борту флагмана за десятки лет Великого крестового похода. Там были сотворенные из стекла призраки. С костяных стен зловеще глядели хрустальные лица, и на всех было выражение уродливой гармонии. Лица, выполненные с детальностью, недоступной даже мастеру-скульптору, маски с закрытыми глазами и распахнутыми ртами. Подойдя достаточно близко, можно было увидеть морщинки на губах. Приблизившись еще сильнее — разглядеть поры.

— Даже их призраки кричат, — заметил Леор.

— Не будь простаком, — упрекнул его Телемахон. — Взгляни поближе.

Мечник был прав. Ни на одном из лиц не было напряженных от страдания линий вокруг глаз, которые ожидаешь увидеть на кричащей маске. Эти мужчины и женщины умерли в муках, но их эхо не кричало.

— Они поют, — произнес Телемахон.

Я провел пальцами перчатки по одной из масок, почти ожидая, что ее глаза откроются, а из стеклянных уст раздастся песня. В этих статуях сохранялась своего рода жизнь. По ту сторону их закрытых глаз клубились приглушенные сущности, что отчасти напоминало слабые проявления жизни в моих рубрикаторах. Однако это было не совсем то же самое.

Изучая хрустальный язык, а затем закрытые хрустальные глаза, я понял, почему ощущение казалось настолько знакомым. Это было то же обморочное чувство, которое испытываешь, когда душа покидает умершее тело — в те сводящие с ума мгновения, пока боги еще не затянули ее в варп.

— У меня от этих штук кожа зудит, — сказал Леор. — Клянусь, они двигаются, когда на них не смотришь.

— Я бы не стал исключать такую возможность, — отозвался я.

И снова прикоснулся к одному из них, приложив кончики пальцев ко лбу маски.

«Я — Хайон». Бессловесный импульс, сконцентрированное ощущение моей личности.

«Я жив», — безмолвно пропело оно.

Мелодия слагалась из чуть слышных криков боли.

«Я кричал, когда корабль горел. Я кричал, когда огонь слизывал плоть с моих костей. А ныне я пою».

Я опять убрал руку. Эти безмятежные лица, служившие могильными памятниками столь мучительных смертей, завораживали. У нас на Просперо существовал аналогичный обычай ковать изысканные погребальные маски для павших властителей. Какой бы смертью они ни умирали, мы хоронили их в золотых умиротворенных личинах.

В следующий раз я коснулся протянутых пальцев руки, выходящей из стыка костяной стены.

«Я — Хайон».

«Я жив. Кашляя, я вдыхал пламя. Каждый вдох втягивал огонь в мое горло. Кровь заполняла изжаривающиеся легкие. А ныне я пою».

Хватит. Этого было достаточно. Я отвел руку, разрывая контакт.

Неожиданно раздался треск стекла. Я обернулся и увидел, что Леор от нечего делать бьет по тянущимся из костяных стен рукам. Он хлопал по ним ладонью в перчатке, и они ломались.

— Прекрати, — сказал я.

Каждый раз, когда он ломал одну из них, мне в виски вонзалось копье неприятного, гудящего жара.

— Что? Почему? — Он нанес по очередной напряженной руке удар тыльной стороной ладони, переломив ее посередине.

Обрывающаяся на предплечье хрустальная культя осталась на месте, а кисть и запястье разлетелись по костяному полу звенящими осколками. Болезненный жар у меня в голове на мгновение превратился в огонь.

— Они психически резонируют. Ты заставляешь их петь, и эта песня неприятна.

Он остановился.

— Ты их слышишь?

— Да. И радуйся, что ты — нет.

Мы подошли к очередному Т-образному перекрестку. Леор указал своим топором налево.

— Центральный продольный коридор в той стороне.

— Мы направляемся не на мостик.

Пожиратель Миров продолжал смотреть в проход, ведущий к одной из основных магистралей хребта корабля.

— Нам нужно идти на командную палубу, — сказал он.

— Пойдем. Но сперва я схожу в эту сторону.

— Почему?

Я направил Саэрн в противоположный коридор. Из стен, потолка и пола неподвижно тянулся настоящий лес конечностей из серого хрусталя. Мне не требовалось к ним прикасаться, чтобы расслышать их шепот. Когда много поющих собиралось в одном месте, их слабый психический резонанс усиливался до такой степени, что вызывал у меня оскомину.

— Надо признать, это и впрямь выглядит многообещающе, — отозвался Леор.

Мы двинулись дальше, стараясь не притрагиваться к кристаллическим рукам.

Там, где стены все еще состояли из темного железа и чистой стали, резко выделялись повреждения. Корабль сражался в небесах над Террой, и в последние часы Осады его брали на абордаж бесчисленные ударные группы элитных воинов Императора. Их наследие было записано на холодном металле отметинами от попаданий зарядов болтеров и жжеными пятнами подпалин от лазерных лучей.

— Чувствуешь что-нибудь? — поинтересовался Леор.

— Не смогу ответить, пока не появится более отчетливая связь.

— Прощупай их магией.

Магия. Опять…

— Машинный дух корабля пребывает в коматозном сне. Где-то еще присутствует жизненная энергия, но я не могу быть уверен касательно ее источника. Возможно, это всего лишь кристаллические призраки корабля или же сознание самого мира, которое просачивается внутрь костей звездолета. Все кажется живым, но ощущение искаженное и рассеянное.

Леор выругался, и его локоть с треском снес несколько вытянутых пальцев. Я вздрогнул, но промолчал.

Мы продолжали идти. Каждые несколько шагов Леор дергался, сжимая пальцы и скрежеща зубами. Я постоянно слышал, как он что-то шепчет в вокс.

— Это все кристаллы, — произнес он, заметив мой взгляд. Его зубы снова сжались, взвизгнув, словно фарфор. — Я потому их и бил. От них Гвозди кусаются.

Его окружал ореол боли. Она венчала его незримой короной, и нерожденные демоны, слишком слабые, чтобы обрести форму, гладили его доспех на ходу.

«Еще», — умоляли они, отчаянно желая поддержки — топлива, которое позволило бы им обрести жизнь.

Я сомневался, что большинство Нерожденных вообще замечали присутствие Телемахона. После того как я начисто лишил его нервы и мозг чувствительности, он не испытывал практически никаких эмоций. После переделки я много раз видел его глазами Гиры. Пламя его души было слабым и почти неощутимым, пока он находился вдали от меня. Он без дела стоял посреди комнаты, почти так же неподвижно, как рубрикаторы, дыша в такт тем мыслям, что еще оставались в его голове. Чувства возвращались к Телемахону лишь тогда, когда он оказывался неподалеку от меня. Этот соблазн обеспечивал его верность. Я был ему ненавистен в той же мере, что и необходим.

В холодных залах «Духа мщения» время текло странным образом. Согласно показаниям моего ретинального дисплея, секунды ползли чудовищно медленно, а Леор сообщил, что показания его хронометра меняются в обратную сторону. Не раз я замечал, что на краю обзора движутся кристаллические призраки мертвого экипажа. Не все из них были людьми — здесь встречалось и множество воинов Легионес Астартес, возродившихся в виде эха на борту флагмана, где они погибли. Из стен, потолков, пола тянулись Кустодии в изысканно отделанных доспехах и покрытые боевыми шрамами Имперские Кулаки… Все они беззвучно пели погребальные гимны об огне и ярости. Некоторые были вооружены боевыми алебардами, иные держали абордажные щиты, но большинство сжимали болтеры в руках, которым уже не суждено было вновь выстрелить из оружия.

Один из них — статуя увенчанного шлемом легионера Имперских Кулаков из серого стекла — разбился на зазубренные осколки при моем приближении. При этом мои виски кольнула гудящая боль, но я услышал, как Леор позади облегченно заворчал. Его черепные имплантаты жестоко вгрызались в плоть мозга, пока мы приближались к стеклянному призраку, и успокоились, когда тот распался.

Думая о «Духе мщения» сейчас, я вспоминаю, во что мы его превратили, столько тысячелетий обитая на борту и направляя корабль в бой. Он был совершенно иным в ту ночь, когда мы втроем впервые ступили в его обесточенные покои. Даже при отключенных системах и полностью лишенном жизни машинном духе назойливая темнота была не пустой, а гнетущей. Легенды гласили, будто корабль был брошен, но он казался затаившимся, выжидающим. Не пустым, не безлюдным.

Не могу сказать вам, как долго мы шли в этом густом мраке. Час. Три. Десять. Там, в ту ночь, время ничего не значило. Помню, что мы проходили через энергетическое горнило, камеру с неработающими запасными генераторами, которые пялились на нас из тени со злобой дремлющих горгулий. Именно на другом краю того помещения, когда мы вновь вошли в лабиринт коридоров, на краю моего ретинального дисплея взметнулась и опала синусоидальная линия, отслеживающая новый звук. Шаги, тяжеловесные и неторопливые. Керамит по костяному полу.

— Хайон, — предостерегающе произнес Леор, вскинув руку, чтобы мы остановились.

— Я слышу.

Целеуказатель тут же навелся на новоприбывшего, вышедшего из-за поворота на перекрестке перед нами. На нем была потрепанная и выцветшая броня, фрагменты которой были сняты с воинов всех Девяти легионов, а длинные, неопрятные и спутанные волосы свисали на лицо, наполовину скрывая его черты. Даже на таком расстоянии я заметил блеск золота в его глазах. Неестественного, нечеловеческого золота, придававшего радужкам металлический оттенок. У него в руках был болтер — такой же простой и побитый, как и его боевой доспех. Он не целился, а держал оружие опущенным, расслабив руки. Затрещал вокс: системы его доспеха автоматически настраивались на наш общий канал.

— Я буду признателен, если вы перестанете бить мои сервочерепа.

Звучный голос, сиплый, но без нарочитой грубости для придания эффекта. Приветливый голос.

— Я — Искандар Хайон, а это…

— Мне известно, кто ты. Я знал это еще до того, как ты стал повторять свое имя каждому встретившемуся вам сервочерепу.

— Мы назвали тебе свои имена, кузен. А как зовут тебя?

Прежде чем ответить, легионер Сынов Хоруса наклонил голову.

— Для чего именно вы уничтожали эти сервочерепа?

— Показалось, что так мы быстрее всего привлечем чье-нибудь внимание, — ответил Леор.

— С грубой логикой сложнее всего спорить. Постарайтесь больше ничего не ломать, пока находитесь на борту. В самом деле, братья, нельзя отказываться от цивилизованности, иначе у нас вообще ничего не останется.

Похоже, теперь все его внимание переключилось на встроенный в наруч ауспик. Я слышал, как тот издает тихое постукивание эхолокационного слежения, будто бьется сердце.

— Пришли только вы трое?

— Да, — ответил я.

— А где Фальк? Угривиан? Ашур-Кай?

— На борту моего корабля, на орбите… Кто ты? Назови себя.

— Когда-то мое лицо смотрело с тысяч гололитов по всему Империуму. А теперь ты говоришь мне, что меня не узнают даже воины Легионес Астартес.

Наше ответное молчание вызвало у него мрачный низкий смешок.

— Как же пали могучие, — добавил он.

Воин провел закованными в броню пальцами по гриве грязных волос, открывая рябое бледное лицо, по которому нельзя было определить возраст. Ему могло быть тридцать лет или же три тысячи. Война исчертила его лицо сетью старых отметин и рубцов от ожогов. Битва оставила на нем свое клеймо, пусть даже этого не удалось сделать времени.

За нами, не мигая, наблюдали глаза нездорового, глянцевитого золотистого оттенка. В них мерцало веселье, придававшее теплоту холодному металлическому взгляду.

Вот так я его и узнал. Он больше не носил массивной черной боевой брони юстаэринцев, а волосы не были связаны в церемониальный узел подземных группировок Хтонии. Он был лишь тенью непобедимого воителя, который некогда украшал собой победные гололиты и пропагандистские передачи Империума, но я узнал его в тот же самый миг, как он встретился со мной взглядом, и разделил его сухое, резкое веселье. Мне уже доводилось видеть этот взгляд. Я видел это выражение лица на Терре, когда вокруг нас пылал Дворец.

Мы безмолвно глядели на него, а он смотрел на нас троих. Патовую ситуацию нарушил Леор, сделавший это совершенно недипломатично:

— Бросай оружие, капитан Абаддон. Мы пришли угнать твой корабль.

Глава 13

ЭЗЕКИЛЬ

Когда-то, в другую эпоху, в этом зале размещалось десять боевых титанов Легио Мортис, а также огромные штабели ящиков с боеприпасами, загрузочные леса, ремонтные краны и таинственная аппаратура, необходимая Механикум для обслуживания своих богомашин. Титанов больше не было, пропали и все следы их присутствия, однако громадное помещение далеко не пустовало. Отчасти мемориал, отчасти архив, отчасти музей — теперь ангар представлял собой памятник странствиям Абаддона по всему Оку и свидетельство работы его мысли.

Я чувствовал чуть ощутимое благоговение Телемахона, нерешительное изумление Леора и знал, что, будь остальные в силах читать в моем разуме, как я читал в их, мое собственное удивление было бы столь же явным.

Мне еще никогда прежде не доводилось видеть зала, подобного этому. Абаддон привел нас туда после встречи в коридоре. Обещанный Леором угон корабля его явно не впечатлил.

К одной из стен были прикованы кости колоссального змееподобного существа. По ним было видно, что размеров зверя хватило бы, чтобы проглотить «Лендрейдер», не пережевывая. Самые короткие из клыков увенчанного тремя рогами черепа были длиной с цепной меч, а самые длинные — с дредноут. На внешнем изгибе каждого из зубов виднелись своего рода желобки. Бороздки, позволяющие крови стекать при укусе и не дающие клыкам застрять в теле добычи. Я и представить не желал, на кого же мог охотиться подобный зверь — какой же была эта добыча, если ему требовалось пускать противнику кровь, а не пожирать целиком?

Несколько передних клыков черепа были раздроблены, неровно переломившись от ударов тупым предметом.

— Я повстречался с ним на Скориваэле, — пояснил Абаддон, заметив мой интерес. — Они живут на дне самого крупного из океанов, в ульях из ядовитых кораллов.

— А сломанные клыки? — поинтересовался я, все еще не отрывая взгляда от существа.

— Я их сломал силовым кулаком, — сказал он. — Оно пыталось меня съесть.

Абаддон шагал по залу, ни к чему не прикасаясь, и мы вели себя так же. В этом бардаке понятие порядка становилось чем-то мифическим. На цепях с мясницкими крючьями висели разлагающиеся трупы такого количества биологических видов, что я не смог их быстро пересчитать. Целые скелеты и их части были прикованы к стенам или же свалены грудами среди хаоса. Целые ящики были заполнены свитками пергамента, а сотни информационных планшетов мигали, то напитываясь энергией батарей, то вновь ныряя в беспамятство. Гремели и гудели десятки работающих машин — на полу, на стенах, на потолке.

По всей палубе были хаотично разбросаны детали аппаратуры и оружие. Повсюду, без малейшего намека на какую-то систему, валялись трофейные доспехи. В беспорядке снятых частей виднелись цвета всех легионов, включая дюжину кобальтово-синих, принадлежащих Тысяче Сынов. Орудия сотен культур и эпох либо хранились внутри мерцающих стазисных полей на мраморных пьедесталах, либо оставались ржаветь и гнить на полу.

Я подобрал золотую алебарду имперского кустодия и повертел ее в руках.

— Она генетически привязана к воину, который ею когда-то владел, — сказал Абаддон, — но если хочешь, я могу ее для тебя активировать.

Я бросил оружие обратно на палубу, все еще пребывая в замешательстве от увиденного. Казалось, будто по военному музею прошелся шторм. Сокровища из паломничества Абаддона по всему Оку… Целое состояние реликвий и культурных ценностей, а также масса металлолома и мусора, которые не имели никакой очевидной значимости.

Абаддон с неожиданной учтивостью указал одной из своих непарных перчаток вверх. Высоко, очень высоко над нами трещали сотни генераторов, прикрученных к готическому сводчатому потолку.

— Узнаешь?

Я не узнал. Поначалу. Комната слишком подавляла. Большая часть стен, мутировавших вместе с остальным кораблем, состояла из кости — однако костяная конструкция пребывала в искусственной синергии с балками из побуревшего железа и черной стали. Они поддерживали и усиливали сводчатую костную структуру, создавая основу для крепления к полу, потолку и стенам зала новых машин.

Я видел турбинные реакторы, теплообменники, даже нечто похожее на плазменную чашу — хотя она была слишком маленькой для настоящего генератора с плазменным питанием. Три сооружения вдоль одной из стен явно представляли собой пыточные стойки, оснащенные оковами и невральными иглами. Создавалось впечатление, что всей этой машинерии недостает единства формы и функций — она была подобрана настолько эклектично, что это казалось случайным выбором.

Все было соединено кабелями и пронизано серыми кристаллами. Каждая из машин управляла группой устройств меньшего размера, когитаторов, мониторов и генераторов. Всю левую стену занимали хирургические столы и настенные сервиторы, оснащенные инструментами для бионической аугментации и необходимой микрохирургии, которая всегда ей сопутствует.

Я осмотрел все помещение в целом и расстановку сгруппированных машин. В особенности я следил за линиями силовых кабелей, идущим между ними. Те складывались в фигуры. Знакомые фигуры.

Каждая из машин занимала место звезды. При общем рассмотрении они оказывались… созвездиями.

Скорпиос Вененум, отравитель. Фералео, великий зверь. Джейма и Инайя, Служанки Императора. А вот Саджиттар Охотник и его облаченная в юбку супруга Ориенна Охотница. Я мог только догадываться, какой астральный эффект дало бы расположение машин при их использовании в психическом ритуале. Абаддон создал многообразную связь энергий.

— Это ночное небо, — произнес я. — Звезды с поверхности Терры.

Если судить по легкой улыбке, мой ответ доставил ему удовольствие. И все же он не стал объяснять дальше.

— Желаете выпить?

Кем был этот обезоруживающе скромный паломник? Куда делся холерик-владыка битвы, тот, кто командовал воинской элитой легиона, пользовавшегося наибольшим уважением? Мне было нечего сказать. Его святая святых представляла собой нору взбесившегося коллекционера, мастерскую обученного технодесантника, мрачное прибежище ученого, арсенал отчаявшегося солдата. Все вместе и ничего из этого. В своих одиноких странствиях он повидал больше, чем любой из нас, и это ясно отпечаталось здесь, в его святилище воспоминаний.

Предложенный им напиток оказался чистым спиртом, слегка обжигавшим корень языка. И я еще приукрашаю действительность, когда говорю, что питье отдавало грубым химическим вкусом охладителя для двигателей.

«Выпивку» разлили из бочки с предупреждениями о ядовитой кислоте в колбы из покоробившегося белого металла. У меня возникло неуютное чувство, что Абаддон и впрямь пытается быть гостеприимным. Телемахон отказался притрагиваться к жидкости. Я взял колбу из вежливости.

— Славно, — произнес Леор, выпив прозрачную дрянь. — Благодарю, капитан.

Я позволил себе заглянуть в сознание Леора. Любопытство вынуждало меня искать признаки обмана. Невероятно, но Пожиратель Миров говорил правду. Ему понравилось.

— Это адренохром, — сказал Абаддон. — Взят из надпочечных желез живых рабов и смешан с несколькими искусственными составами, включая формулу, которую я разработал в ходе попыток синтезировать эктоплазму.

Я перестал глядеть на ложные созвездия машин и уставился на него.

— Ты пытался синтезировать Эфирию? Искусственно воссоздать пятый элемент?

Он кивнул.

— С тех пор уже успело пройти какое-то время. Я забросил это занятие как совершенно бесперспективное.

— Ты… ты пытался сварить сырую энергию варпа? Из химикатов?

— Не только химикатов. Еще я использовал то, что ты бы назвал «сверхъестественными реагентами». Разумеется, это инертный продукт. Если угодно, отходы, впоследствии отфильтрованные и смешанные с такими количествами спирта, которые прикончили бы неусовершенствованного человека. — Он сделал паузу и внимательно посмотрел на меня. — Похоже, тебе нелегко понять эту концепцию, Хайон.

— Признаюсь, так и есть. Какие материалы ты использовал?

Он ухмыльнулся:

— Слезы девственниц. Детскую кровь. Тебе известны тайны варпа, так что ты знаешь, в чем тут подвох. Символизм — это все.

Я снял шлем, продолжая просто смотреть на него и не понимая, правду ли он говорит. В воздухе висел прогорклый запах бронзы.

— Забавно, — усмехнулся Леор, прикончив остаток питья.

— Стараюсь, стараюсь. Еще там есть яд одного из Нерожденных, который возник на борту корабля несколько лет назад и доставлял мне немало проблем, пока я обманом не заманил его в заточение. Еще несколько заслуживающих упоминания ингредиентов — трупы псайкеров и Нерожденных, оставленные медленно растворяться в охлаждаемых плазменных чашах. Затем я процедил оставшуюся слизь сквозь очистители с защитными гексаграммами.

Он говорил так, словно тщательное алхимическое преобразование представляло собой ежедневную рутину. Я задался вопросом, осталась ли хоть одна запретная наука, которой он не занимался во время своего уединения хотя бы на любительском уровне.

— Ясно, — пробормотал Леор. — Как познавательно.

— Сарказм не подобает воину, Леорвин. Мне было скучно этим заниматься, и об этом процессе точно так же скучно слушать. В сущности, я уже оставил все эти эксперименты. Я решился попробовать из любопытства, но работа доставляла мне мало удовольствия. Как вы догадываетесь, большую часть времени я проводил вне корабля.

Он впервые обратил внимание на переплетенную кожей колоду карт Таро, пристегнутую цепью к моему поясу.

— Впечатляющий гримуар.

Термином «гримуар» пользовались практики Искусства, более склонные к театральности, чем я, однако я не стал поправлять.

— Ты собираешься пить? — поинтересовался Леор.

Не говоря ни слова, я передал ему свою колбу.

— Следует пить, пока есть такая возможность, — укорил он меня.

В его словах был смысл. О, в Оке мы вели настоящие сражения с такой простой и примитивной вещью, как жажда. Целые годы своей жизни я питался химическими составами, канцерогенной озерной водой и даже кровью. Я расправлялся с братьями и кузенами за сотню разных прегрешений, но вы и представить себе не можете, сколько пало от моего клинка в войнах за чистую воду.

— Чтоб мне ослепнуть, — прошептал Телемахон с другого края зала. — Коготь.

Мы подошли к нему. Он стоял перед оружейной стойкой, заключенной внутри мерцающего стазисного поля. Огромный черный доспех катафрактия, изготовленный из черненого керамита и украшенный недремлющим оком Хоруса, было ни с чем не спутать. Боевая броня Верховного Вожака юстаэринцев. Абаддон в своем выцветшем от времени доспехе, части которого были позаимствованы у всех Девяти легионов, выглядел бледной тенью того воина, что был облачен в эту изукрашенную терминаторскую броню на стенах Дворца Императора. Почти на каждом сантиметре керамита виднелись рубцы от болтерных снарядов и царапины от клинков. Не было никаких сомнений, что до своего паломничества Абаддон всегда находился в самой гуще схватки.

Отдельно от доспеха, на собственном пьедестале покоился громадный молниевый коготь. Пальцы представляли собой слегка изогнутые серебристые клинки, каждый из которых сам по себе был чудовищной косой. Размеры оружия увеличивал изукрашенный двуствольный болтер, установленный на тыльной стороне перчатки. Отверстия для подачи боеприпасов были выполнены в виде широко открытых пастей голодных демонов из желтой меди. Черная поверхность когтя была покрыта царапинами и вмятинами.

Коготь Хоруса. В стазисе он выглядел почти обыденным. Смертоносным, ужасным, убийственным, но всего лишь молниевым когтем. Всего лишь оружием.

Дрожь удовольствия, пронзившая Телемахона, была самой сильной эмоцией из тех, что я ощущал в его разуме после переписывания. Я чувствовал, что под погребальной маской у него изо рта потекла слюна.

А потом я увидел, в чем дело.

Лезвия Когтя покрывала кровь — засохшие пятна крови, размазанной по блестящим металлическим остриям. Телемахон положил руку на репрессорный ореол стазисного поля, будто мог просто протолкнуться внутрь него и прикоснуться к защищаемому им Когтю.

Абаддон присоединился к нам. Его нечеловеческие глаза глядели на запертое оружие. Для него оно было менее мистическим, но более важным. Он тысячу раз видел, как его отец-примарх носит Коготь в бою, что придавало реликвии ауру чего-то знакомого, — но это именно он сорвал коготь с остывающего трупа отца, пока клинки еще были влажны от крови, принадлежавшей… принадлежавшей…

Я тихо выдохнул, чувствуя на лице тепло от дымки стазисного поля.

— Когда ты заключил его в стазис? — спросил я Абаддона.

— Через несколько часов после того, как забрал.

Абаддон тоже не отрывал взгляда от оружия, хотя я не мог сказать, какие эмоции сгущаются по ту сторону его золотистых глаз.

— Я ни разу не носил его в бою.

Он начал вводить код деактивации, чтобы выключить стазисное облако. Моя рука со страшной силой стиснула его запястье, но было уже поздно, слишком поздно. Сдерживающее поле затрепетало и отключилось.

Оружие обладает душой. Механикум Марса всегда знали об этом, проводя ритуалы, чтобы почтить и задобрить машинных духов своих пушек, клинков и боевых машин. Однако душа оружия также отражается и в варпе. В тот же миг, как стазисное поле упало и позволило Когтю вернуться в реальность, дух оружия — немыслимо хищное создание — вцепился в мой разум.

Я ощущал угрозу, исходящую от находящегося рядом смертоносного, вопящего Когтя — от убийственных клинков до крупнокалиберных орудийных стволов, приникших, словно паразиты, к его тыльной части. От запятнанных кровью лезвий исходила удушливая аура тягучего и жаркого трупного зловония. Насыщенная краснота пятен на изогнутых косах резала глаз, будто в лицо плеснули чем-то жидким и маслянистым. В ушах, проникая внутрь черепа, звучал оглушительный рев — похоронный плач скорбящего отца и умирающего бога. Каждый порез, царапина и вмятина на оружии были заработаны на поле боя, где брат шел на брата.

Даже не успев осознать, что двигаюсь, я отступил на полдюжины шагов назад и прижал руку к виску, чтобы сдержать острую давящую боль, размалывающую мой мозг в кашу. В глаза плыло, зрение мутилось, грозя полной слепотой. Я поперхнулся от смрада генетически очищенной крови. Ее вкус горчил на языке. Топор с лязгом упал на палубу, хотя я не помнил, чтобы доставал оружие.

— Ну же, — донесся откуда-то издалека голос Абаддона. — Какой же ты чувствительный, Хайон. Гораздо тоньше настроен, чем я думал.

Облегчение наступало, но не быстро. Напор на мои чувства отступал, неохотно откатываясь, словно океанский прилив. Я сделал вдох, чувствуя, как легкие расширяются в груди. В воздухе все еще присутствовал неестественный запах генетически модифицированной падали, но он больше не терзал меня.

В последующие годы мы много раз встречались с Кровавыми Ангелами и их наследниками. Потомков Сангвиния всегда поражало присущее только им безумие в присутствии оружия, которое искалечило Императора и убило их предка-примарха. Думаю, в ту ночь на борту «Духа мщения» я испытал толику их боли.

Я поднялся с колена и вытер бронированной ладонью кровоточащие нос и рот. На темной синеве металла кровь казалась черной.

Стазисное поле оставалось отключенным. Присутствие Когтя давило на мои чувства, но теперь это был шепот, а не бурлящий поток. Братья смотрели на меня с разной степенью понимания.

— Это было неприятно, — признался я.

Они тоже отреагировали на разблокировку Когтя, хотя и не столь сильно. Я чувствовал тайное, смешанное с восторгом отвращение, охватившее Телемахона от запаха окровавленных клинков, и тусклое пламя тикающего, терзаемого болью разума Леора.

Абаддон восстановил поле, введя код реактивации. Дискомфорт пропал сразу же, как только оружие выпало из времени.

— Неприятно, быть может, однако чрезвычайно поучительно, — наконец отозвался Абаддон.

Он подошел к верстаку и бесцеремонно бросил туда свой болтер. Металл громко лязгнул о металл.

— Итак. Леорвин говорил, что вы пришли забрать мой корабль? Продолжайте.

Было уже немного поздно врать, и я подозревал, что он распознал бы любую ложь, сколь бы складно я ни облек ее в слова.

— Эта мысль приходила нам в голову, — ответил я.

Абаддон трижды постучал о броню напротив сердца. Этот формальный жест искренности был обычным делом у многих Сынов Хоруса, родившихся на Хтонии.

— Не пытайтесь это сделать, поскольку мне придется вас убить. Ты слишком мне нужен, чтобы позволять тебе умереть, брат мой. — Он сделал паузу и вновь обратил на меня взгляд своих золотистых глаз. — Как дела у твоей сестры, Хайон?

Я следил за тем, как он играет словами, не пытаясь по-настоящему ухватить смысл. Он знал, что мы придем, и знал, кто мы такие. Ему было известно, что я намеревался присвоить «Дух мщения». А теперь он утверждал, что я ему нужен — не представляю, для чего. Однако при упоминании сестры я ощутил, как сжимаются зубы. Вокруг пальцев обвилась смертоносная молния, вызванная к жизни вспышкой моей злобы.

— Что-то не так, Хайон? — Глаза Абаддона понимающе светились золотом.

— Ты ее у меня не отнимешь.

На протяжении нескольких ударов сердца казалось, что по венам, заметным под кожей его щек и на шее, течет более темная жидкость, чем кровь. Я практически ничего не мог прочесть в его окруженном железной броней разуме под внешним фасадом спокойствия, которое он использовал, как щит. Однако я чувствовал, как в его сердце, за внешне добродушной улыбкой, струится что-то вроде лавового потока.

— Я спросил, в порядке ли она. Это едва ли угроза отнять ее у тебя.

Теперь Леор и Телемахон уставились на меня.

— Твоя сестра? — переспросил Пожиратель Миров.

Вместо меня ответил Абаддон:

— Анамнезис. Прости, я полагал, что об этом все знают.

Леор разинул рот.

— Эта бедолага, которая плавает в суспензорной жидкости в Ядре… Это твоя сестра?

Я не имел никакого желания обсуждать это, особенно здесь и сейчас. Леор предпочел не заметить намека, заключавшегося в моем говорящем молчании.

— Зачем ты позволил Механикум сделать такое с той, кто с тобой одной крови?

— Не было выбора. — Я развернулся к Леору, заставив змеящуюся молнию рассеяться в зловонном воздухе зала.

Приходилось быть осторожным — от любого признака агрессии его Гвозди начали бы вгрызаться.

— Ее заразил один из психических хищников нашего родного мира. Он отложил яйца в ее сознание, и потомство существа поглотило половину ткани ее мозга, прежде чем их успешно удалили. Она могла стать Анамнезис или же жить в муках, став отупевшей оболочкой той женщины, которой была прежде.

Разговор на эту тему вновь вернул прошедшее: последние ночи возле постели сестры, необходимость мыть ее тело, над функциями которого она утратила контроль. Непрекращающийся плач наших родителей, винивших черепных хирургов за слишком плохую работу и меня за слишком позднее возвращение на Тизку. Занимавшие всю ночь глубокие прощупывания сознания Итзары, поиски какой-нибудь ее части, оставшейся незатронутой прожорливыми тварями и последующей хирургической чисткой.

Я отдал младшую сестру на аванпост Механикум на Просперо, зная, что в их экспериментах нужен живой психически развитый человек для преобразования в Анамнезис. Мне было известно, что это рискованно и что все предыдущие попытки создать искусственную совокупную сущность потерпели крах. Но рискнуть стоило, и я бы поступил так снова. Это был единственный достойный выбор.

Леор с Телемахоном увидели меня в новом свете. Абаддон смотрел на меня так, словно видел и слышал все, о чем я думаю.

Он постучал кончиками пальцев по броне напротив сердца, три раза.

— Прости меня, брат. Эта рана свежее, чем я думал. Я не хотел обидеть или оскорбить.

Я разжал зубы, но напряжение не отпускало.

— Все в порядке, — солгал я. — Я… оберегаю ее.

— Твоя преданность делает тебе честь, — заметил Абаддон. — Это одна из причин, но которым я тебя призвал.

— Призвал нас? — До Леора дошло в тот же момент, что и до меня. — Саргон… Несущий Слово был не пророком. Ты послал его к Фальку, чтобы заманить нас сюда.

Абаддон раскинул руки и отвесил учтивый поклон. Собранная из разношерстных частей броня взвизгнула при движении.

— Саргон, несомненно, пророк, но да, он послужил приманкой. Едва ли это можно назвать искусным манипулированием. Вы не единственные, кого я позвал, однако вам принадлежит честь быть первыми. Я положился на отчаяние Фалька и его желание отомстить за осквернение наследия своего легиона. Я положился на то, как Ашур-Кай жаждет любых обрывочных прозрений. Положился на стремление Телемахона противостоять Хайону. Положился на сочувствие Хайона к разбитому легиону и его верность Фальку, а также на веру, что он сможет захватить «Дух мщения», сделав свою сестру машинным духом корабля. Что же касается тебя, Огненный Кулак, я положился на твое желание отыскать нечто большее, чем жизнь обезумевшего от крови налетчика, и на твое стремление обрести цель. Короче говоря, я положился на воинов, которым хотелось стать большим, нежели просто наследием своих ослабевших легионов. Все с легкостью вставало на свои места. Саргон был лишь первым дуновением, с которого начался ураган.

На покрытом швами лице Леора застыло хмурое выражение. Я ждал от него еще каких-то комментариев, однако вместо этого он прорычал:

— Не называй меня Огненным Кулаком!

Легионер Сынов Хоруса рассмеялся в ответ. Грязные волосы липли к его бледным щекам.

— Хорошо, брат мой. Как пожелаешь.

Мы продолжили разговор, а Леор прошелся по залу, изучая аппаратуру и вникая в назначение каждой из машин. Дольше всего его взгляд задерживался на оружии.

— Не трогай это, — в какой-то момент предостерег Абаддон.

Леор положил на место роторную пушку. Многочисленные стволы взвизгнули и остановились.

Я задал вопрос, который уже целую вечность задавали воины Девяти легионов:

— Почему ты бросил свой легион?

Абаддон, отвернувшись, трудился над лежавшим на верстаке болтером, смазывая механизмы и промывая снятые детали чистящим раствором.

— Война Хоруса закончилась. Та война имела значение, эта же — нет. От подлинного противостояния остался лишь пепел, так с чего меня должны заботить эти бессмысленные и бесконечные стычки между Девятью легионами?

У меня бурлила кровь, и дело было не только в последствиях разблокировки Когтя.

То, как непринужденно Абаддон делился многочисленными сведениями обо мне и моих братьях, безусловно, не смягчало чувства настороженности. А от того, как безмятежно он отмахнулся от жизней, потерянных в Оке с начала Войн легионов, у моей слюны появился кислый привкус.

— Ты что-то хочешь сказать, Хайон?

Вызов в его голосе вовсе не был плодом моего воображения.

— Третий и Двенадцатый потеряли от клинков друг друга больше воинов, чем за все восстание Хоруса. Ариман уничтожил Пятнадцатый. Мало кто в состоянии вообще иметь дело с проклятым Четырнадцатым с тех пор, как они поддались богу Жизни и Смерти. Восьмой присутствует здесь по большей части в виде раздробленных групп, а Четвертый правит своими изолированными твердынями, покидая их лишь для того, чтобы торговать и совершать набеги в авангарде орд демонических машин. Про Двадцатый никто не может ничего сказать наверняка, но…

— Они здесь, — с улыбкой прервал Абаддон. — Поверь мне на слово.

— Как ты можешь все игнорировать?

Я чувствовал, что по мере того, как я перечисляю выпавшие легионам жребии, мой голос становился тверже. Мне надо было открыть Абаддону глаза на войну, от которой он отвернулся.

— Твой легион мертв, — добавил я. — Ты бросил их на смерть.

Он посмотрел на меня. Ему не требовалось уделять внимание болтеру, который он чистил. По его взгляду я понял, что не просто не смог его убедить, но еще и сказал именно то, что он ожидал услышать.

— Столь резкие слова, тизканец. Но насколько ты верен собственному роду? Как часто ты возвращаешься на тот заселенный призраками мир, где Магнус Одноглазый рыдает на вершине Башни Циклопа?

Мое молчание все сказало за меня. В его золотистых глазах вспыхнул внутренний свет, и он продолжил:

— Хайон, Войны легионов никогда не закончатся. Они — неотъемлемая часть жизни в этой Преисподней, и они никогда, никогда не закончатся. Более того, они — суровая неизбежность для тех, кто слишком горд и озлоблен, чтобы принять свершившееся поражение. Это не мои сражения. Лить кровь за рабов и территории? Я не варвар, чтобы драться за ничтожные побрякушки. Я солдат. Воин. Если легионы хотят устраивать набеги на охотничьи угодья друг друга ради объедков со стола и кражи чужих игрушек — я не стану им мешать. Я не вижу, зачем мне спасать их от ничтожества. Они предпочли сражаться и гибнуть в ничего не значащей войне.

Подал голос Телемахон. Он был единственным из нас, кто не раз сражался рядом с Абаддоном во время Великого крестового похода.

— Ты изменился, — произнес он.

Мягкий голос был под стать его безмятежной серебряной маске.

Абаддон кивнул.

— Я ходил по поверхности каждого из миров в этой тюрьме-чистилище. Это было необходимо, чтобы выяснить границы этого царства, увидеть его тайны. — Он снова поглядел на болтер и начал заново собирать вычищенное оружие. — Меня больше не интересуют старые распри и союзы. Хотим мы того или нет, но наступила новая эпоха.

Я выдохнул, хотя не сознавал, что задерживал дыхание. Последняя попытка.

— Это все, что ты можешь сказать, — что ты лучше и мудрее тех из нас, кто погряз в Войнах легионов? Абаддон, твой род практически угас.

Мой пыл лишь повеселил его.

— Послушай себя, брат. Ты все споришь и споришь, будто сам не повинен в тех же самых прегрешениях, которые бросаешь к моим ногам. Ты стоишь передо мной и осуждаешь мои решения потому, что действительно с ними не согласен, или же потому, что пришел сюда как адвокат Фалька?

Леор, стоявший поблизости, издал лающий смешок. Я чувствовал, что Телемахон улыбается под своим шлемом.

— Ты недооцениваешь серьезность ситуации, — произнес я. — Луперкалиоса больше нет, его стерли с лица земли.

— Я полностью в курсе того, что произошло у Монумента.

Несколько секунд я не находил слов.

— Я не понимаю, как ты можешь настолько спокойно к этому относиться.

— А я должен вопить от ярости, будто ребенок? — парировал Абаддон. — Ярость — это оружие, брат. Клинок, которым пользуются в бою. Вне войны она обычно затуманивает ясность суждений. С чего мне оплакивать легион, который я предпочел бросить? Я больше не один из них.

Я едва мог поверить, что слышу эти слова от бывшего Первого капитана Сынов Хоруса. Абаддон расценил мое молчание как капитуляцию и усилил нажим:

— Ответь мне, Хайон, — ты все еще легионер Тысячи Сынов? Леорвин, ты все еще Пожиратель Миров? Телемахон, имя чьего легиона кажется наибольшей профанацией — остаешься ли ты одним из Детей Императора? Император и его потерпевшие неудачу сыновья дали вашим легионам эти названия. Отзываются ли они до сих пор гордостью в сердце и душе? Вы все еще дети своих отцов, чтите их и воплощаете собой их неудачи? Вы видите их изъяны и слабости и хотите это повторить? Саргон глядел на пути будущего и говорил мне, что все вы не ограничены зовом никчемных генетических линий. Он ошибался?

Его настойчивые обвинения отрезвили нас троих. Мы вновь погрузились в молчание. Когда у тебя есть тысяча вопросов, становится непросто понять, с чего начинать. Абаддон обращал на нас мало внимания: он вытравливал на гильзах болтерных зарядов хтонийские руны.

Леор снова принялся бродить по залу, разглядывая органы, которые Абаддон хранил в разнообразных жидкостях. Глаза, сердца, легкие. Одним богам было ведомо, где он их достал. Большинство не принадлежало людям, а консервация органов Нерожденных требует особого терпения и квалификации в алхимии. По этому мемориальному залу можно было ходить целую неделю и не увидеть даже половины его чудес.

Вернувшись, Леор осушил еще одну колбу с мерзким варевом хозяина. Его темное лицо расплылось в улыбке:

— Я не адепт черной магии, но все же — ты включил колдовство в список того, чему научился?

Абаддон вновь развернулся и оглядел нас. Шейные сервоприводы его доспеха издали тихое рычание.

— Брат, я привык к одиночеству, так что могу лишь извиниться, если упускаю какие-то особенности твоего чувства юмора. Что ты имеешь в виду?

— Он имеет в виду гипновопль, — произнес я. — Где твой астропат?

— А-а-а. У меня нет астропата. Есть мозги трех астропатов, которые плавают в суспензорной жидкости и подключены к психорезонантным кристаллам, растущим по всему кораблю. Ты по ним бил несколько минут назад, Леорвин.

Он указал на коллекцию органов и разбитых кристаллов, хранившуюся в прозрачном цилиндре с тошнотворной серой жидкостью.

— Это маяк, которым я пользуюсь, чтобы отыскивать дорогу назад, возвращаясь из странствий. Один мозг принадлежал эльдарской жрице. Она неплохо сражалась, скажу я вам. Впрочем, обслуживанием устройства жизнеобеспечения занимается Саргон. Я так и не достиг достаточного мастерства, чтобы самостоятельно поддерживать его функционирование.

— Саргон мертв, — сказал Леор. — Он погиб несколько месяцев назад, когда Дети Императора устроили нашему флоту засаду.

Абаддон вновь вернулся к нанесению надписей.

— Сомневаюсь, поскольку говорил с ним всего три дня назад. Он в Склепах, несколькими палубами ниже нас. Он ходит туда медитировать.

Стало быть, Саргон выжил и послужил инструментом, с помощью которого Абаддон заманил нас сюда. Вот и еще один ответ, полученный до того, как я успел задать вопрос.

Информацию о том, как именно Саргон спасся, я намеревался при необходимости вырвать из мозга Несущего Слово, но на мой разум давило нечто более срочное.

— Какие-нибудь из твоих сервочерепов засекали волка?

Абаддон приподнял рассеченную шрамами бровь.

— Одного из воинов Русса? Или ты подразумеваешь млекопитающих «canis lupus» со Старой Земли?

— Второе. Нерожденный, воплощенный в виде фенрисийской волчицы. Я не получал от нее никаких вестей с того момента, как мы зашли на борт.

— Кажется, я припоминаю, что видел одного такого на корабле. Я так понимаю, что это существо твое?

— Да, она моя.

Смех Абаддона напоминал медвежье урчание.

— Ты называешь его «она». Какая прелестная сентиментальность.

Леор налил себе еще колбу маслянистого пойла. Он сделал большой глоток, и на его лоскутном лице расцвела мрачная улыбка. Ему и впрямь нравилась эта штука.

— Знаешь, мы все еще собираемся угнать этот корабль, — добродушно сказал он.

Абаддон совершенно не выглядел ни удивленным, ни встревоженным.

— Хорошая цель. Это один из самых достойных памятников человеческой изобретательности.

Телемахон подошел ко мне и встал рядом. Он был единственным из нас, кто до сих пор оставался в шлеме. Несмотря на это, я ощущал, что он легче всех чувствует себя в обществе Абаддона. Меня занимал вопрос: не в том ли дело, что я лишил его мыслей и эмоций? Я перекроил его разум, чтобы легко добиться повиновения, но до сих пор он вел себя до разочарования бесстрастно. Последнее, чего мне хотелось, — создавать новых слуг, подобных моим рубрикаторам. Я уже мог представить, что скажет Ариман: в следующий раз, когда наши пути пересекутся, он неизбежно назовет мои манипуляции с Телемахоном низким лицемерием. Больше всего меня раздражало, что тут он оказался бы прав.

— Ты сказал, что призвал нас, — произнес Телемахон, — но не сказал, зачем.

Бывший легионер Сынов Хоруса наконец отложил работу.

— Прости, я полагал, что это будет очевидно.

— Потешь нас, — сказал мечник.

Абаддон поочередно заглянул каждому из нас в глаза. Еще тогда — даже после стольких десятков лет в одиночестве — он умел говорить с абсолютной, беспощадной откровенностью без тени неловкости. Когда ты встречался глазами с его золотистым взглядом, возникало ощущение, будто он оказывает тебе честь своим доверием или делает поверенным лицом. Это был первый признак харизматичного вождя, который командовал элитным подразделением самого знаменитого из легионов Империума. Проведенное в паломничестве время наложило поверх его былой жестокой властности слой мудрости и широты кругозора. Я задумался, как отреагируют на его перерождение Фальк и прочие Сыны Хоруса.

— Хорус, — произнес он. — Вы слышали, как о нем говорят Нерожденные? Они дают моему отцу имя не по его победам, но по неудачам, называя его Жертвенным Королем.

— Я слышал такое, — признал я.

— Порой, Хайон, я ломаю голову, где заканчивается свобода воли и начинается судьба. Но об этом мы подискутируем в другой раз. Хорусу нельзя позволить вновь выступить. Не из-за судьбы, рока или прихотей Пантеона. Первый Примарх умер с позором и неудачей, братья. Последний подарок, который я сделал брошенному мной легиону, — позволил им умереть с достоинством. Дети Императора и их союзники ставят эту достойную кончину под угрозу. Каждый из вас уже встал на определенный путь. Если хотите, можете называть это манипулированием или же простым объединением целей. С меня хватит расчетливых союзов и временных альянсов. Если я возвращаюсь к битвам, бушующим по всему Оку, мне нужно что-то более реальное. Что-то чистое. Война, в которой есть некий смысл. Итак, у меня есть корабль, который нужен вам, есть точно та же цель, которой вы желаете достичь, но оба этих факта меркнут перед тем, что у меня есть необходимые вам ответы.

Подвешенную приманку заглотил Леор.

— Что за ответы?

Абаддон улыбнулся, и в его металлических глазах появился мрачный свет.

— У нас здесь воин-колдун с сердцем ученого и мечник с душой поэта, но по-настоящему существенные вопросы задает кровожадный боец на топорах.

Так и не взяв свой болтер, он направился к громадным дверям, которые вели обратно в глубь корабельного чрева.

— Идемте со мной. Вам нужно кое-что увидеть.

Глава 14

ВИДЕНИЕ

Было бы весьма приятно утверждать, будто мы, Черный Легион, просто следуем пророчеству — и оно дарит нам убеждение, что все будет хорошо, что наш путь предначертан, а победа неизбежна.

Несомненно, это было бы чрезвычайно приятно. А еще это было бы ложью.

Я всегда относился к пророчествам с большой неприязнью. Они были мне отвратительны, когда я впервые ступил на палубы «Духа мщения» вместе с Телемахоном и Леором. Сейчас я ненавижу их еще более страстно — вечность, проведенная в обществе Ашур-Кая, Саргона, Зарафистона и Морианы, отнюдь не раздула искру почтения к этому искусству в моей душе. Нет больших лицемеров, чем те, кто верит, будто смотрит в будущее.

Самое пылкое отвращение я берегу для Морианы. Многие из помощников Абаддона грозили расправиться с его противоречивой провидицей. Нескольких казнили за попытку претворить угрозу в жизнь. Однажды я сам держал смертоносное копье и забрал жизнь брата по приказу магистра войны. Как же жгуче мне хотелось обратить клинок против Морианы, которая наблюдала с улыбкой, стоя возле Эзекиля. Я так и не простил ее за тот день. И никогда не прощу.

Магистр войны не глуп. Он зачастую ставит своих провидцев и прорицателей выше других подчиненных, однако редко связывает судьбу Черного Легиона с их пророчествами. Лишь безумцу посулы Четырех богов могут показаться чем-то большим, нежели манящей возможностью. Лучший способ выжить, обитая в Оке Ужаса, — понять варп. Лучший способ преуспеть — подчинить его. Самый быстрый способ умереть — довериться ему.

Так что мы не претендуем на то, что наши завоевания направляются неким всеохватывающим видением. Провидение — всего лишь еще одно орудие в арсенале магистра войны.

В ночь, когда на «Духе мщения», спрятанном внутри коры затерянного во времени мира, мы встретили Абаддона, магистр войны отвел нас из музея своего паломничества к Саргону, молившемуся среди безмолвного покоя нижних палуб. Чем дальше мы шли, тем сильнее становился запах — висевшая на этих палубах острая вонь последних стадий гниения, источник которой невозможно было установить. Я чувствовал, как смрад бойни проникает под кожу.

Несущий Слово ждал нас в глубинах мрака, медитируя в скромной одиночной комнате, где стояла лишь холодная металлическая койка для сна. Он все еще был в багряном облачении своего легиона, и керамит все так же покрывали ряды колхидских рун. И, как и прежде, его разум был практически непроницаем для моего психического зондирования.

Вид его лица сам по себе оказался откровением. По наружности большинства воинов Девяти легионов — как и наших кузенов с разбавленной кровью из раздробленных орденов Космического Десанта Империума — нельзя определить возраст. Обычно наши гены сохраняют нас на пике физической и боевой формы, из-за чего мы похожи на аугментированных мужчин между тридцатью и сорока годами. Под шлемом Саргона я ожидал обнаружить лицо закаленного ветерана, жреца-воителя, который с гордостью носит свои годы и шрамы.

Чего я не ожидал, так это увидеть бледного юнца, по чертам которого казалось, будто он едва достиг совершеннолетия. Саргон выглядел так, словно его недавно взяли на службу из резервных рот легиона и за плечами у него не более двух десятков лет жизни. Страшные рубцы ожогов тянулись от подбородка вниз по шее и уходили под ворот. Плазменный ожог. Эта рана и лишила его голоса. Ему повезло, что она не отделила его голову от тела.

— Мой пророк, — поприветствовал его Абаддон. — Эти люди хотят получить ответы.

Саргон поднялся с коленей и поприветствовал нас знакомым жестом из набора боевых сигналов Легионес Астартес. Кулак лег поверх сердца, а затем кисть разжалась, и он протянул ее в нашу сторону — традиционное приветствие среди верных братьев, демонстрирующее, что в руке нет никакого оружия. К моему удивлению, Телемахон ответил тем же. Леор просто кивнул.

— Саргон, — сказал я, — должен ли я поблагодарить тебя за спасение Фалька и его братьев?

У него были зеленые глаза — редкость в пустынных кланах Колхиды, представители которых почти поголовно имели столь же смуглую кожу, как тизканцы, и такие же темные радужки. Он ответил на мой вопрос кивком и слабой, кривой улыбкой. Среди боевых знаков легионов не было обозначения для слова «колдовство», но он достаточно хорошо передал его смысл сочетанием нескольких других жестов.

Еще одна загадка разрешилась. Я не стал упоминать, что Фальк и его воины страдают в муках одержимости. Пока что мне хотелось получать ответы, а не давать их.

В завершение своего объяснения Саргон посмотрел на Абаддона и постучал большим пальцем под глазом.

— Да, — сказал бывший Первый капитан. — Покажи им.

Саргон прикрыл свои яркие глаза и развел руки в стороны в подражание распятому божеству катериков. Я почувствовал нарастание напряжения, совсем как при электризации воздуха перед началом бури. Какой бы психический контроль он ни устанавливал, я поднял собственную защиту.

— Перестань, — мягко произнес я.

Когда он не послушался, я вскинул руку в его сторону и толкнул посредством телекинеза. Саргон отшатнулся на три шага и резко распахнул глаза. На его молодом лице читалось удивление.

— Что-то не так, Хайон? — поинтересовался Абаддон, у которого мое сопротивление вызвало сухое веселье.

— Я видел будущее, как его наблюдает Ашур-Кай: предсказанное по внутренностям мертвых и брызгам крови умирающих. Вглядывался в гадальные пруды вместе с моим братом Ариманом и слушал бормотание богов, призраков и демонов. Мне нет дела до прорицания и его бесконечно ненадежных путей. Что бы из будущего ты ни хотел мне показать, оно не представит для меня никакого интереса, а пользы в нем будет и того меньше.

Саргон снова улыбнулся — все то же едва уловимое выражение лица — и сделал рубящее движение, означающее «нет».

— Ты не намереваешься показывать нам будущее, пророк?

Опять тот же жест. Нет.

— Тогда что?

Вместо безмолвного провидца ответил Абаддон:

— Хайон, будущее не написано, поскольку мы еще его не написали. Я не для того тащил вас через все Великое Око, чтобы подкупать посулами варпа о сомнительных перспективах.

— Тогда зачем ты нас сюда заманил?

— Потому что я тебя выбрал, глупец. — Улыбка хорошо вскрыла раздраженную вспышку, однако в интонацию Абаддона впервые закрался привкус гнева. — Я выбрал всех вас.

— И почему же нас? — поинтересовался я. — Ради какой цели?

Абаддон снова кивнул Саргону:

— Именно это он и пытается тебе показать.

Мы — дети, обладающие амбициями взрослых и знанием о просвещении, смотрим на Город Света глазами, еще не видевшими войны. Стоит жаркая ночь. Ярко светят звезды. Ветер, когда он удосуживается подуть, остужает пот у нас на коже.

— А если они нас отвергнут? — спрашивает меня второй мальчик.

— Тогда я буду исследователем, — говорю я ему. — Отправлюсь в Дикие Земли и стану первым основателем нового города на Просперо.

Его это не убеждает.

— Искандар, есть только легион. Стать кем-то еще — подвести наш народ.

Я призываю в руку стакан воды с другого конца стола, немного разлив по пути. Мехари приходится тянуться за своим, перегибаясь через стол. Я никак это не комментирую. Я чувствую его зависть, но ничего не говорю и по этому поводу.

Мы…

…уже не дети. Мы — мужчины, руки дергаются от пистолетной отдачи, мечи ревут, и наш долг — поставить мир на колени.

Наш отец — существо такой силы, что на него больно смотреть, — шагает через наши ряды. Он направляет меч на каменные стены чужого города.

— Просветите их!

Мехари стоит рядом со мной в боевом строю. Мы шагаем вместе, надевая шлемы в один и тот же миг. Алый Король требует, чтобы к закату город пал. Мы сделаем это. Мы…

…собираемся в зале размером с Колизей и слушаем, как Хорус Луперкаль в деталях описывает будущее падение Терры. Тактическая аналитика закончена. Сейчас мы уже углубились в разговоры.

Величайший дар магистра войны, проявлявшийся при общении с собратьями-воинами, отчасти ослабел. Когда-то он поощрял словесные баталии своих бойцов, предоставляя нам возможность улучшать планы сражений и высказывать свою точку зрения. В эту ночь такого взаимодействия на равных почти нет. Хорус много говорит и слишком мало слушает — сознает ли он еще, что все мы собрались здесь по разным причинам? Что эта война имеет для каждого из нас совершенно различное значение? Под его кожей бурлит ненависть, и он полагает, будто все мы разделяем его обиды. Он ошибается.

Мехари стоит возле меня, а Ашур-Кай — за моим плечом. Джедхор несет ротное знамя, держа его высоко среди множества прочих.

Хорус Луперкаль говорит голосом бога и с божественной уверенностью. Он говорит о триумфе, о надежде, о том, как вечные стены обрушатся в прах.

Я оборачиваюсь к…

— …Ариман!

Я выкрикивал его имя уже полдюжины раз. Он либо не слышит, либо отказывается слушать. Он поднимает руки к заполненному призраками небу, ликующе крича. Трое из нашего внутреннего круга вспыхнули яростными столпами пламени варпа, не сумев выстоять против призываемых сил. Двое распались, разваливаясь на мельчайшие частицы. Их смертные тела разрушил безответственный психический зов Аримана. Стоять рядом с ним здесь — все равно что кричать в ураган.

Вокруг поют имена — сотни и сотни имен, но даже остальные уже прерывают мантры и начинают переглядываться.

Я не могу рисковать, призывая губительное пламя на вершину пирамиды. При такой связи эфирной энергии оно убьет всех нас. Сила, которая скапливается вокруг нас под окутанными ореолом небесами, начинает хлестать злыми сверкающими дугами. Я уже пытался застрелить его, но ревущий ветер выхватывает болты из воздуха.

Его ритуал, его Рубрика терпит неудачу. Я подготовился к этому.

Саэрн рассекает воздух справа от меня, пропарывая рану в теле мироздания. Первым проходит Мехари, его болтер нацелен на Аримана. За ним следует Джедхор. Затем Ворос, Тохен и Риохан.

— Прекрати это безумие, — окликает Мехари нашего командира, перекрикивая ветер.

Бьющаяся дуга неуправляемой силы эфира, словно кнут, с треском хлещет по боку пирамиды, сотрясая платформу у нас под ногами. Один из колдунов, все еще державшихся на ногах, ослеплен. Другого швырнуло на колени.

— Убейте его! — кричу я своим людям.

С каждым ударом сердца по каналу прибывают все новые.

— Убейте Аримана!

Их болтеры, словно хор драконов, изрыгают огонь. Ни одного попадания. Ни один не находит цель.

Ариман кричит в небо. Мехари тянется к нему — еще сантиметр, и пальцы перчатки сомкнутся на горле нашего командующего — когда Рубрика вырывается на свободу. Из ауры Аримана бьют копья энергии, и за ними следует его скорбный вопль, когда наконец-то он осознает, что утратил контроль.

А затем Мехари умирает. Они все умирают.

Все мои воины на верхней платформе пирамиды, под незнакомыми звездами неба Сорциариуса, внезапно застывают. Мехари стоит молча, его протянутая рука бессильно падает. Я вижу, что он стоит передо мной, но больше не чувствую его там. Как будто смотрюсь в зеркало и не узнаю человека, который глядит на меня оттуда. Там что-то есть, но все совершенно не так.

Мои воины падают наземь грудами брони. Хельтарские гребни на шлемах бьются о стеклянный пол, и от них расходятся паутины трещин. Т-образный визор Мехари продолжает светиться, его голова наклонена ко мне.

Я шагаю к Ариману с секирой в руке.

Откуда-то доносится чей-то зов…

— …Хайон.

В горящем городе не осталось надежных убежищ. Я прячусь от убийц, как могу, и крадусь, повернувшись спиной к обломкам стены уничтоженной звездной обсерватории. Пылающее рядом пламя лижет тепловые датчики в углу моего ретинального дисплея. Единственное оружие в моих руках — боевой нож, который втыкают в сочленения доспеха. Я потерял цепной меч какое-то время назад. Опустошенный и бесполезный болтер остается в магнитном захвате у меня на бедре. Тот же обзорный экран, что отслеживает температуру снаружи, сообщает мне, что уже три минуты и сорок секунд у меня нет боеприпасов.

Переводя дыхание, я чувствую холодок тревоги. В этом нет смысла. Это Просперо, мой родной мир, в день своей гибели от клыков и когтей Волков. Это случилось до провалившейся Рубрики Аримана. До того, как мы стояли на военном совете Хоруса. Все прочие воспоминания следовали в хронологическом порядке, но это выпало из ряда. Я оборачиваюсь и вдруг вижу, почему.

Абаддон со мной. Он стоит неподалеку, наблюдая с терпеливостью командующего. Это он произнес мое имя — воин-скиталец, которого я встретил на борту «Духа мщения» вместе с Телемахоном и Леором, а не солдат-принц из исторической хроники.

Разномастная броня тускло блестит, отражая свет пламени. При нем нет оружия, однако он не кажется безоружным. Вокруг него витает угроза, хотя чем конкретно он может грозить мне, я не совсем понимаю. У него опасная душа. Это видно по его улыбке и в его золотистых глазах.

— Почему ты здесь? — спрашиваю я его, понизив голос на тот случай, если мои слова привлекут Волков.

— Я все время был рядом с тобой, — отвечает он. — Я был свидетелем твоего детства, проведенного с Мехари, и тех лет, которые ты пробыл легионером Тысячи Сынов. Просто ты видишь меня только сейчас.

— Почему?

— Потому что это воспоминание важно. — Он подходит и приседает рядом со мной.

Я замечаю, что падающая дождем пыль не оседает на его доспехе, как на моем.

— Это воспоминание определяет тебя в большей степени, чем любой другой миг твоей жизни, Хайон.

Не нужно быть пророком, чтобы знать это. Здесь погиб мой родной мир. Здесь Гира впервые приняла облик волка. Здесь я забрал Саэрн из подергивающихся пальцев чемпиона VI легиона. Здесь предательство вынудило Тысячу Сынов выступить вместе с мятежниками и безумцами против невежества и обмана. Здесь меня отделяли от смерти считаные часы, пока Леор не нашел меня среди пепельных руин.

Утверждение, что этот день определяет меня сильнее, чем какой-либо другой, едва ли можно назвать откровением.

Возможно, мне должно быть неуютно от присутствия Абаддона в моем сознании. На самом деле верно обратное: его общество успокаивает, а слабое любопытство заразительно.

Мой хранитель исчез — погиб или пропал, мне этого не узнать. Мы, Тысяча Сынов, держим этих бесплотных духов в качестве фамильяров. Каждый из них был призван из наиболее спокойных волн варпа и не питал к нам никакой враждебности. Они просто парили неподалеку, наблюдали и безмолвно давали советы. Разумеется, так было принято в ту эпоху, когда мы еще не знали, что в действительности представляют собой демоны.

Мой хранитель называет себя Гирой. Он был лишенным пола созданием, которое состояло из фрактальных узоров, видимых лишь на закате, и говорило музыкой ветра, когда вообще соизволяло заговорить. Я не видел его уже несколько часов с тех пор, как небо вспыхнуло от десантных капсул Космических Волков.

— Ты постоянно смотришь на запад, — замечает Абаддон. — Город там горит точно так же, как и везде.

— Там пропал мой хранитель.

— А-а-а, твой фамильяр.

— Нет. Не здесь и не сейчас. До того, как Просперо сгорел, мы называли их хранителями. Мы не знали, кто они на самом деле.

Какое-то время я молчу, вновь осматривая свои многочисленные раны.

— Почему у тебя золотистые глаза? — спрашиваю я Абаддона.

Он на мгновение опускает веки и прикасается к ним кончиками пальцев.

— Я долго, очень долго вглядывался в Астрономикон, слушая его стихи и хоры. Это сделал со мной Свет Императора.

— Больно?

Его ответный кивок скорее скрывает правду, чем выдает ее.

— Слегка. Никто еще не утверждал, что просвещение далось ему бесплатно, Хайон.

Я оглядываюсь на пылающую улицу, где город ученых гибнет от секир и огня варваров. Катастрофа, которая со временем преподаст урок обоим легионам. Как же уместны слова Абаддона.

— Я слышу Волков, — произносит он.

Я тоже их слышу. Сапоги стучат по белому проспекту, кроша мраморную дорогу. Я крепче сжимаю нож и жду, жду.

— Скольких ты убил в тот день? — спрашивает меня Абаддон.

Пусть Волки и не могут его услышать, но я молчу. Меня они услышат наверняка.

Я слышу, как они приближаются, ведя погоню и нюхая воздух. И вот тогда я прихожу в движение, поднимаюсь с земли под рычание сервоприводов доспеха и покрытого пылью керамита. Мой нож входит первому из Волков под подбородок, пробивая горло и погружаясь в череп. Какое счастье, что VI легион отправляется на войну, не надевая шлемов.

Остальные уже надвигаются. Визжат цепные мечи, болтеры с хрустом бьют в наплечники. Из уст невежественных глупцов исходят варварские угрозы. Клятвы отмщения. Первобытные обеты.

— Вы не понимаете, — обращаюсь я к ним.

Они бросаются на меня в тот же миг, как я отшвыриваю тело их брата в сторону. Это-то их и губит. Я больше не пытаюсь контролировать дыхание варпа, придавая ему форму точно прилагаемой психической силы. Теперь я просто позволяю ему течь сквозь меня, действуя по собственной воле. Ближайший из членов стаи падает на землю, лишившись костей и разлагаясь внутри доспеха. Прикосновение варпа за один удар сердца состарило его на тысячу лет. Второй вспыхивает топазовым пламенем, которое пожирает плоть до костей, даже не оставляя следов на керамите.

Последний из них менее горяч. Он целится в меня из болтера. Я хочу сказать ему, что он глупец, что это он и его легион во всем виноваты. Хочу сказать, что мы не грешники и что те силы, которые мы призываем, — силы, за использование которых нас судили и приговорили, — мы применяем сейчас в борьбе за выживание. Разоряя Просперо, Космические Волки не оставили нам иного выбора, кроме как совершить то самое преступление, за которое они нас карают.

Он стреляет прежде, чем я успеваю заговорить. Смертельный снаряд не убивает — его отбивает в сторону от моей головы инстинктивная вспышка телекинеза. Этого мало. Волк валит меня наземь, и вдруг утрачивает значение все, кроме ножей у нас в руках. Мой врезается ему в подмышку, крепко застревая в сервоприводах и мышечной ткани. Я уверен, что его оружие прошло мимо цели, пока не ощущаю, как на живот будто давит вес титана. Когда клинок погружается в твою плоть, нет никакой раздирающей боли. Это удар молота, и не важно, насколько хорошо ты натренирован не обращать на него внимания и восстанавливаться. На мгновение я скалю зубы под лицевым щитком, расшатывая воткнутый ему в руку нож в надежде рассечь мускулы и лишить его сил.

Дыхание, исходящее из его улыбающегося грязного рта, затуманивает мои глазные линзы. Он злобно смотрит на меня сверху вниз: волчий взгляд и человеческая ухмылка. Предупреждения на ретинальном дисплее вопят о повреждениях, которые его нож наносит моим внутренностям. Раны в животе ужасны. Из разрезанных кишок будут сочиться яд и всякая дрянь. В конечном счете они настолько загрязнят здоровую плоть и кровь, что наша генетически усовершенствованная физиология уже не сможет восстановить организм.

— Предатель, — выдыхает Волк, обращаясь ко мне. — Грязный. Предатель.

Первая порция крови поднимается по горлу, льется с губ, стекает по щекам и скапливается внутри шлема. Это лишает меня возможности отвечать иначе как натужным бульканьем.

Абаддон все еще стоит рядом. Я чувствую его, хотя и не вижу. Какое-то мгновение в кровавом отчаянии я раздумываю, не потребовать ли от него помощи. При одной мысли об этом мои булькающие проклятия сменяются ухмылкой.

Я не удосуживаюсь вытащить нож. Моя рука бьет Волка в висок — не для того, чтобы пробить череп, но я захватываю целую пригоршню его длинных сальных волос. Те отделяются со звуком рвущейся бумаги. Он рычит, забрызгивая мои глазные линзы свежей слюной, но его вес продолжает давить на меня с сокрушительной силой. Удар кулаком в голову ничего не дает. И еще один. И еще.

На четвертом я стискиваю его череп сбоку и погружаю большой палец ему в левый глаз. Влажный хруст — самый приятный звук из всех, что мне доводилось слышать. Волк не кричит и никак не демонстрирует, что ему больно, только свирепая гримаса стекленеет.

Его череп тихо трещит, а затем более громко хрустит. Я рукой разламываю его голову на части, а он отказывается даже признавать это, совсем как бешеная собака, сомкнувшая челюсти на добыче. Он вспарывает меня от паха до грудины, еще больше крови хлещет из горла и течет изо рта. Боль — словно от кислоты, молнии и огня, но это ничто в сравнении с ужасным, болезненным позором беспомощности.

Зрение мутится, в глазах краснеет от крови. Одноглазый смеющийся Волк продолжает резать. В мой шлем натекает все больше крови. Она плещет на лицо, горячая, словно кипящая вода. Меня окутывает тошнотворный покров усталости, рука разжимается и падает обратно в пыль.

Костяшки моих пальцев с лязгом бьются об его упавший болтер, брошенный среди пепла.

Мне требуется три попытки, прежде чем я достаточно уверенно сжимаю рукоять и трясущимися пальцами запихиваю Волку в рот ствол его собственного оружия. Оно ломает ему зубы по пути внутрь и вышибает затылок, выходя наружу.

Теперь на меня навалился мертвец. Я спихиваю с себя труп, вытаскиваю клинок из своего живота и стаскиваю шлем, чтобы с плеском слить кровь на мрамор проспекта подо мной. Боль проходит по моему телу в такт биению сердец.

— Как долго ты оставался на земле? — интересуется Абаддон.

— Недолго. — Я уже пробую двигаться, доверив генам легионера справиться с распоровшей кишки раной.

Импульс психической стимуляции запускает процесс в ускоренном темпе, заставляя плоть рубцеваться и срастаться быстрее.

— Разве ты не сражался с чемпионом Шестого легиона в этот день? — спрашивает Абаддон.

Он следует за мной по проспекту. Золотистые глаза лучатся весельем при виде моей ковыляющей походки.

Я киваю.

— Аярик Рожденный-из-Огня. Он скоро меня найдет. Очень скоро.

— И как же ты победил его с такими ранами?

Рассеянность и боль не дают мне ответить. Чтобы затянуть раны, необходима концентрация.

Не знаю, сколько времени проходит до того, как раздается крик. От него моя кровь стынет сейчас точно так же, как в тот далекий день. Никаких слов, никаких угроз, никаких обещаний. Только воющий вопль, исторгаемый глоткой воина, который требует от врагов поединка.

Я медленно оборачиваюсь. Теперь все мое тело состоит из боли и ран, которые однажды станут шрамами. Передо мной стоит боец с топором: воин, исполненный низменного благородства и закутанный в плащ из белого меха, потемневший от дыма.

Рядом с ним шагает пегий волк, шкура которого вразнобой делится на бурые и серые участки. Пасть покрыта розоватой пеной. С клыков капает красная жидкость. Тварь размером с жеребца. Даже отсюда я чую, что ее дыхание смердит кровью. Знакомой кровью. Кровью моих братьев и невинных жителей Тизки.

По непонятной мне причине я просто произношу: «Изыди». Думаю, это лучшее, на что способен мой изможденный разум. Рана в живот — не первое полученное мной за сегодня ранение, лишь самое серьезное. Я сомневаюсь, что в моем теле осталось достаточно крови, чтобы наполнить череп, из каких пьет VI легион.

Волчий лорд подходит ближе. Нет, он крадется столь же плавно и свирепо, как зверь рядом с ним. Топор в его руках — по-настоящему прекрасная реликвия. Какое-то томительное, очень томительное мгновение я думаю, что есть смерти и хуже, чем та, которую несет этот клинок.

А затем он совершает ошибку, которая стоит ему жизни.

— Я — Аярик Рожденный-из-Огня, — произносит он. — Моя секира жаждет крови предателей.

Искалеченный или нет, но я выпрямляюсь. Языку фенрисийца плохо дается готик, но это не уменьшает значимость слов, а добавляет им мрачной поэтичности. Мне всегда нравилось их наречие. Слышать, как говорит фенрисиец, — все равно что слышать, как исполняющий саги поэт угрожает перерезать тебе горло.

— Я — Искандар Хайон, рожденный на планете, которую вы убиваете. И я не предатель.

— Прибереги свою ложь для черных духов, что внемлют ей, колдун.

Он приближается, чуя мою слабость. Это будет казнь, а не поединок.

Небо над нами задыхается от черного дыма пылающего города. Вдалеке звучит нескончаемое стаккато болтеров. Пирамиды, горделиво стоявшие тысячелетиями, разрушены и повергнуты самодовольными варварами. И вот теперь ко мне является этот военачальник, изрыгающий безумные заблуждения под видом справедливого правосудия.

— Я. Не. Предатель.

— Далеко разносятся слова Всеотца. Они громче, чем предсмертная мольба предателя.

Восхитительный топор поднимается. Я не призываю пламя из-за пелены и не прошу духов помочь мне. Я смотрю на воина, который намеревается стать моим палачом, прокладываю канал между нашими мыслями и позволяю своей ожесточенности литься из моего разума в его. Моя ярость беспомощного, загнанного в угол и избитого пса пускает корни в его сердце. Сам варп струится по связи между нами, разливаясь в его крови и костях, разрушая на незримом уровне частиц и атомных структур.

Он не просто умирает на месте. Я уничтожаю его, разрывая на части до основания. Он распадается внутри доспеха, плоть обращается в прах так быстро, что его тень даже не осознает, что тело мертво. Призрак вцепляется в меня, растворяясь в ветрах варпа. Когда я в последний раз вижу его дух, на призрачном лице читается непонимание. Последний звук, который он издает, — душераздирающий вопль в тот момент, когда он начинает гореть в Море Душ.

А затем его больше нет. Доспех заваливается вперед и падает на проспект. Мрамор рассекает дюжина новых трещин.

Я поднимаю его топор, чтобы использовать в качестве костыля. Судя по рунам, нанесенным по всей длине оружия, оно называется Саэрн. Я владею несколькими диалектами Фенриса. Саэрн означает «истина».

Я слышу, как Абаддон смеется, хлопая ладонями в перчатках.

— Какой героизм! — с улыбкой поддразнивает он меня.

Любое ощущение победы скоротечно. Громадный волк бросается на меня, и я падаю наземь из-за ран и слабости в конечностях. У меня нет шансов защититься. Челюсти, которые могли бы целиком проглотить мою голову, смыкаются на нагруднике и наплечнике. Клыки проходят сквозь керамит, как железные ножи сквозь шелк. Тяжесть твари на мне — словно вес транспортера «Носорог». Броня отделяется с ужасающим треском, и вместе с ней отрывается окровавленная плоть. Мне слишком холодно и больно, чтобы воспринимать эту новую муку.

А потом волк останавливается. Просто останавливается и стоит надо мной, а с его зубов стекает моя кровь. Плоть создания под грязным от дыма мехом колышется рябью. Расползаются раны, обнажающие мускулы, кости, органы.

Мои глаза широко распахиваются, когда зверь взрывается надо мной и во все стороны разлетается кровавый ливень. Внутренности жалят мое лицо и обжигают язык, словно соленая, кипящая морская вода. Давление на мою грудь пропадает. От меня, будто призрак, отдаляется какая-то тень, но несколько секунд я в состоянии лишь смотреть в небо. Мне нужно время, чтобы собраться с силами и встать.

Волк стоит в нескольких метрах от меня — серо-белый мех стал черным, а во взгляде, где прежде была лишь звериная хитрость, читается хищный ум.

Я знаю этот взгляд, хотя никогда не видел его прежде. Мне известен разум, находящийся по другую его сторону. Известен дух, который оживляет наполовину облекшийся плотью призрак мертвого волка.

— Гира?

Волчица, крадучись, приближается, послушно приветствуя меня. Она — и это в первый раз, когда я отчетливо и безусловно воспринимаю Гиру в женском роде, — издает волчье повизгивание. Слов фрактального существа, состоявших из музыки ветра, больше нет, но этот позаимствованный облик слишком нов для нее, чтобы она могла общаться безмолвной речью. Я чувствую исходящую от нее вспышку бессловесной верности, сердце волка придает окраску холодной геометрии духа демона. Отныне и впредь она будет не волчицей и не демоном, а неким производным от них обоих.

— Верное создание, — произносит Абаддон, который наблюдает, находясь неподалеку.

Над головой с визгом проносятся три «Громовых ястреба», их хищные тени мелькают на нашей броне.

— Оно спасло тебе жизнь.

— Она, — говорю я ему, проводя окровавленными перчатками по черному меху Гиры. — Не «оно». Она.

Глава 15

СЕКРЕТЫ

Я очнулся первым. Телемахон и Леор стояли, безвольно ссутулившись. У первого голова клонилась вперед, словно в дремоте, второй уставился в никуда остекленевшими глазами, приоткрыв рот. На задворках моего разума раздавался приглушенный гул — психический шум, возникающий при промотке их воспоминаний. Я чувствовал их грезы, но не мог разобрать никаких подробностей.

Саргон сделал жест из числа стандартных боевых символов легионов.

— Да, — тихо ответил я. — Я в порядке.

Мне никогда еще не доводилось переживать столь ясного психического видения, но мастерство Саргона проявлялось в том, что оно не воспринималось как нечто насильственное. Абаддон прошел по моим воспоминаниям вместе со мной, разделив мою заботу о братьях перед тем, как те обратились в прах, и став свидетелем рождения моей волчицы в миг, когда я ближе всего подошел к смерти. И все же я не жалел о том, что он увидел, и не ощущал в этом опасности. Он узрел многие из ключевых моментов моей жизни, прожив их со мной, однако самые глубокие мысли остались неприкосновенными. Это говорило о поразительном контроле над Искусством. Возможно, не о потрясающей силе, но о невероятной дисциплинированности.

— Я был прав, выбрав тебя, — произнес Абаддон, стоявший рядом с Саргоном. — Все, что ты видел, Хайон. Все, что сделал. То, как ты борешься против повторения ошибок прошлого. На тебе кобальтово-синее облачение твоего отца, а в твоих жилах — его кровь, однако у всех нас есть шанс стать гораздо большим, нежели сыновьями своих отцов. У тебя, меня и подобных нам. Ты жаждешь подлинного, честного братства — тот, кто связывает себя такими узами с демонами и чужими, рожден для пребывания среди сородичей.

Я прищурил глаза, не зная, насмехается он надо мной или нет. В точности то же самое утверждала и Нефертари, пусть и совершенно иными словами.

В ответ на мой пристальный взгляд он постучал кончиками пальцев по доспеху напротив сердца, как всегда делал Фальк.

— Я не хочу оскорбить. Мне тоже этого не хватает, Хайон. Не хватает единства легиона и уз верности. Ясной цели. Сосредоточенного следования к победе.

Странно было слышать подобные слова от воина, который бросил своих братьев, что стало отдельной легендой. Так я ему и сказал, получив в ответ задумчивую улыбку.

— А теперь ты упорствуешь. Тебе известно, о чем я говорю. Мне не хватает возможностей легиона и того, что он был наделен властью так поступать. Все наши силы сейчас… Они — легионы по названию, раскраске и остаткам культур, но это не армия, а орда, которая связана отмирающей преданностью и борется лишь за выживание. А ведь когда-то мы были братством и сражались лишь ради победы. Наш род больше не ведет войну, мы совершаем набеги и грабежи. Мы больше не маршируем полками и батальонами, а дробимся на стаи и банды.

Я рассмеялся. Я не хотел потешаться над ним, однако не смог сдержать смеха.

— Абаддон, ты веришь, будто все изменишь?

— Нет. Сейчас этого никто не в силах изменить. — Его золотистые глаза вспыхнули истовым пылом, а вены под кожей запульсировали, становясь чернее. — Но мы в силах принять это, брат мой. Сколько в Девяти легионах тех, кто жаждет вновь стать частью настоящего легиона? Ты настолько самолюбив, что считаешь, будто одинок в своих амбициях, тизканец? Как насчет Валикара Резаного, который больше верен своей паучьей королеве с Марса и их общему миру, чем Железным Воинам? Как насчет Фалька Кибре, готового положить жизнь на то, чтобы убить Хоруса Перерожденного, и обратившегося к тебе за помощью? Как насчет Леора — генетического отпрыска этой обезумевшей от крови аватары: Ангрона, никогда не питавшего к собственным сыновьям даже крупицы любви? С тобой даже Телемахон, а ты обманываешь самого себя, делая вид, будто это всего лишь результат того, что ты переписал его разум. Ты лишил его возможности испытывать удовольствие без твоего разрешения, но не переделывал всю его душу. Если ты ему позволишь, он станет настоящим братом, а не узником.

— Ты не можешь знать этого наверняка.

— Хайон, даже рождение — неопределенность. Нет ничего определенного, кроме смерти.

От его уклончивости мои губы скривились в оскале, слишком напоминавшем Гиру.

— Избавь меня от школьной философии. С чего мне доверять Телемахону?

— Потому что он такой же, как мы, и страстно стремится к той же цели, которую мы хотим достичь. Так же, как и ты, он — сын сломленного легиона. Третий легион уже давно предался низменным излишествам и бессмысленному самопотаканию. Когда-то Дети Императора получали удовольствие от победы. Теперь же они ищут наслаждения любой ценой, алчут страданий, а не триумфа. Хайон, тысячи и тысячи воинов в Оке жаждут чего-то такого, за что стоит сражаться. Мое странствие вместе с Саргоном состояло не только в постижении приливов и отливов волн Ока. Оно было поиском тех, кто встанет рядом со мной.

Я ничего не ответил на его пылкий вызов. Действительно, что тут можно было сказать. Он ясно показал, что я живу без всякой цели, и предложил надежду взамен пустоты. Я никогда не думал, что услышу подобные слова от другого легионера, не говоря уж о том, кто давным-давно ушел в легенды.

— В том, чем мы стали, есть сила и чистота, — произнес Абаддон. — Теперь в группировках Девяти легионов присутствует жестокая честность. Они следуют за военачальниками, которых выбрали, а не за теми, кого им назначили. Создают традиции, уходящие корнями в культуру их родных легионов, или же полностью отвергают свое происхождение по собственной прихоти. Эта неудержимая свобода восхищает меня, и я не желаю поворачивать вспять, колдун. Я говорю о том, чтобы взять имеющееся у нас и… улучшить его. Усовершенствовать.

Оказалось, что мне трудно говорить. Слова лежали на языке, однако протолкнуть их дальше было нелегким делом. Произнести их означало озвучить то же праведное безумие, которое столь пылко проповедовал Абаддон.

— Ты говоришь не просто о создании новой группировки. Ты подразумеваешь новый легион. Новую войну.

Его взгляд ни на миг не отрывался от моего. Я ощущал это, продолжая смотреть ему в глаза и чувствуя жар амбиций, исходящий от лихорадочных мыслей изгнанника.

— Новая война, — согласился он. — Настоящая война. Мы были рождены для битвы, Хайон. Нас создали, чтобы мы покоряли Галактику, а не гнили в этой преисподней и гибли от клинков своих братьев. Кто создатели Империума? Кто сражался, чтобы очистить его территорию и расширить границы? Кто усмирял мятежные миры и расправлялся с отвергавшими свет прогресса? Кто прошел от края до края Галактики, оставляя за собой след из мертвых предателей? Это наш Империум. Построенный на сожженных нами планетах, сломанных нами костях и пролитой нами крови.

Больше всего меня потряс не его пыл и даже не его амбиции, хотя от их масштабов и захватывало дух. Нет, сильнее всего меня потрясли его мотивы. Я ожидал ожесточенности, вызванной неудачей, а не лидерского идеализма. Он не хотел мести — не важно, мелочной или же абсолютно оправданной. Он хотел того, что принадлежало нам по праву. Хотел творить будущее Империума.

— Ты тоже это видишь, — произнес он, ощерившись в ухмылке.

Как и у остальных юстаэринцев, у него на зубах были выгравированы хтонийские руны храбрости и решимости. Они вдруг показались чрезвычайно уместными для улыбки паломника, который возвращается к своим людям, чтобы стать крестоносцем.

— Теперь ты чувствуешь, не так ли?

— Новая война, — медленно и тихо произнес я. — Не порожденная злобой и не основанная на мести.

Абаддон кивнул.

— Долгая Война, Хайон. Долгая Война. Не мелкий мятеж, поглощенный гордыней Хоруса и его жаждой занять Трон Терры. Войны за будущее человечества. Хорус бы продал весь наш род Пантеону за возможность хоть один миг посидеть на Золотом Троне. Мы не можем допустить, чтобы нас использовали так же, как его. Силы существуют, и мы не вправе делать вид, будто это не так, — однако не можем и позволить священному долгу выродиться в слабость, как сделал Хорус.

— Недурно сказано, — произнес позади меня Леор.

Я обернулся — и он, и Телемахон пришли в себя, чего я до сих пор не ощущал. Вне всякого сомнения, они слышали б о льшую часть пламенной речи Абаддона. На темнокожем, изуродованном швами лице Леора было выражение беспощадного спокойствия, какого я никогда еще не видел. Он пытался говорить насмешливо, но я полагаю, что каждый из нас расслышал в его голосе примесь благоговения.

Телемахон промолчал. Выкованная из серебра прекрасная посмертная маска безмолвно и испытующе глядела на нашего хозяина. Я задумался, что бы легионер Детей Императора сказал обо всем этом, не перепиши я его разум.

Похоже, Абаддон уловил мои мысли, поскольку заявил:

— Хайон, ты должен освободить мечника. Ты забрал у него не только направленную против тебя агрессию.

— Я это понимаю, но, если бы я его освободил, мы бы убили друг друга.

Тогда он улыбнулся, и улыбка уже не была столь терпеливой. За харизматичным военачальником проглянул железный тиран.

— Хочешь сделать первые шаги в новую эпоху, надев брату на горло ошейник?

— Первые шаги? Эзекиль, я пока еще ни на что не соглашался. И, несмотря на все твои слова, я чувствую, что ты тоже недоговариваешь. Ты странствовал в одиночестве столь долго, что едва ли готов довериться кому-то другому.

Он пристально взглянул мне в глаза. Я почувствовал, что он согласен с моими словами и не станет их оспаривать.

— Истина не дается сразу, Хайон. Я мудрее, чем был во время восстания моего отца. Я увидел намного больше из того, что может предложить Галактика, а также то, что лежит за покровом реальности. Однако я не высокомерен, брат. Я знаю, что еще многое можно сделать и многому научиться. Единственное, что мне точно известно, — годы блуждания в одиночестве для меня закончены. И теперь я устанавливаю связь с теми, кто сильнее всего похож на меня мыслями, поступками и амбициями. Я не предлагаю никому из вас роли в планах тирана. Я предлагаю место рядом со мной, пока мы вместе ищем путь.

— Братство, — тихо произнес Леор. — Братство для тех, у кого нет братьев.

Абаддон вновь постучал поверх сердца.

Когда легионер Сынов Хоруса умолк, я повернулся к Леору и заметил, что у того дрожат руки.

— Что тебе снилось, брат?

— Много чего. В том числе война на Терре. — Пожиратель Миров опустил взгляд на свои перчатки, наблюдая, как кулаки сжимаются и разжимаются под хоровое урчание сервоприводов суставов.

Как я вновь пережил момент, когда едва не умер на Просперо, так и Леор явно пережил тот миг, когда лишился рук.

Я не проталкивался в его сознание. Впервые он сам охотно впустил меня туда. Я увидел его на стене каменных укреплений. Леор командовал своими воинами, направляя бурю их огня лающими выкриками. Грохот бесчисленных тяжелых болтеров был словно сбивающийся голос механического божества. В небе бушевала буря из завывающих черных теней, над головой с бреющего полета атаковали десантно-штурмовые корабли.

Имперские Кулаки наступали под прикрытием многослойных абордажных щитов из пластали, и у них в руках дергались болтеры. Леор, стоявший в переднем ряду своих воинов, навел на врага массивную плазменную пушку. Набирая заряд, та выла, словно дракон, — в ее обвитом кабелями чреве происходила термоядерная реакция.

Один болт. Один миг невезения. Один-единственный снаряд с треском врезался в катушки магнитного ускорителя пушки, ударив с силой, которую оружие выдерживало сотню и больше раз. Но сейчас зазубренные обломки с лязгом прошли сквозь входной клапан, заткнув пушку в ту самую секунду, когда она была готова выпустить на волю свой заряд.

Оружие взорвалось у него в руках. Взрыв отшвырнул его прочь, но окатил нескольких его людей всеуничтожающим потоком фиолетового пламени. Леор ударился спиной о стену укреплений, оставшись позади своих наступавших бойцов. Гвозди жалили, и воины даже не заметили, что командир пал.

Находясь внутри его памяти, я не мог ощутить его боль и даже увидеть ее на лице, скрытом оплавленным шлемом. Но я увидел, как он смотрит на свои руки… которых больше не было. Взорвавшаяся пушка испарила их. Вместо рук остались культи по локоть.

Я вышел из его сознания. Когда я это сделал, он сильно содрогнулся.

— А ты, Телемахон? — спросил я. — Что ты видел?

— Старые сожаления. Ничего больше.

Я мог бы спросить, что он имеет в виду, или просто вытащить это из его воспоминаний, однако отстраненное достоинство в голосе мечника убедило меня не делать ни того ни другого. Увидев самый мрачный час в жизни Леора, я не хотел задерживаться на несчастье, постигшем Телемахона.

Гира.

Ее имя всплыло непроизвольно. Лихорадочное напоминание.

Я развернулся, и на мой наплечник аккуратно, но властно опустилась рука Абаддона.

— Куда ты идешь, колдун?

Я встретился с ним взглядом, отказываясь поддаваться на угрозу.

— Разыскать мою волчицу.

Мы оба повернулись на тихий лязг керамита о керамит. Саргон провел костяшками пальцев по предплечью — еще один жест из числа стандартных боевых знаков легионов. Движение, означающее собственную кровь. Он знал о моей связи с ней — с мостика «Его избранного сына» — и вдобавок видел это в моих мыслях.

— Где она? — спросил я у него.

Пророк повернул свое невероятно юное лицо к Абаддону. Левой рукой он сделал жест «атаковать цель», а затем приложил ладонь к сердцу. Последовало еще несколько знаков — в них я не узнал традиционного боевого жаргона.

Абаддон убрал руку с моего плеча.

— Твоя волчица у Саргона. Она напала на него и теперь… выведена из строя.

Как только он произнес последнее слово, я пришел в движение.

Джамдхара — традиционное тизканское оружие, нечто среднее между кинжалом и коротким мечом. Ты обхватываешь рукоять, и клинок проходит между костяшками пальцев сжатой руки. Оно никоим образом не уникально для Просперо — другие человеческие культуры на иных планетах называют аналогичное оружие «тычковыми ножами» или кулачными кинжалами, а также совейя, улу, кваттари и — по меньшей мере, в одном из диалектов Старой Индуазии — катар.

Рукоять моей джамдхары была выполнена из бедренной кости тизканского астролога-философа Умерахты Палфадоса Суйена. Умирая, старик настоял, чтобы его кости отдали в дар легиону Тысячи Сынов для переделки в ритуальные инструменты и отправили к столь обожаемым им звездам.

Подобное не являлось чем-то необычным среди интеллектуальной и культурной элиты Просперо. Считалось великой честью быть «погребенным в пустоте»: таким образом ты продолжал вносить свой вклад в будущее человечества даже после смерти.

Клинок оружия был черным, изготовленным из сплава адамантия с природными металлами моего родного мира, а на его поверхности были аккуратно, вручную вытравлены спиралевидные рунические мандалы, которые крошечным шрифтом повторяли одну из последних и наиболее знаменитых лекций Умерахты. Это было рассуждение о сути вселенной. Каждые несколько месяцев я повторно перечитывал его в фальшивом свечном свете люминосфер и обдумывал смысл.

Эту джамдхару вручил мне Ашур-Кай при приеме в его философский ковен, в последний день моего обучения у него. В легионе Тысячи Сынов были базовые культы, основанные на психической специализации каждого воина, однако они считались всего лишь самым поверхностным — и предназначенным для военного использования — слоем многоуровневого сообщества. Ниже культов располагались философские салоны, круги ученых, симпозиумы и ритуальные ордена, более озабоченные вопросами просвещения, нежели военной структуры.

— Я горжусь тобой, — произнес Ашур-Кай единственный раз, и более этого не повторял — и вручил мне клинок. — Здесь ты находишься среди равных, Сехандур.

В тот миг я плашмя приложил клинок ко лбу, закрыл глаза и поблагодарил наставника беззвучным телепатическим импульсом. Этот клинок обозначал окончание моего ученичества. Этот клинок указывал, что я готов к посвящению в более глубокие тайны Искусства.

И спустя десятки лет, когда Абаддон сказал мне, что его пророк вывел мою волчицу из строя, именно этот клинок я приставил сбоку к шее Саргона.

Некоторые смерти отзываются резонансом. Они более насыщены эмоциями, чем прочие, и приводят к ужасному единению убийцы с убитым. Мало какие смерти так резонируют, как рассечение человеческого горла. Это ощущение и этот звук неповторимы. Булькающие глотки, которые так отчаянно стараются перевести в дыхание. То, как гортань еще мучительно пытается работать, а легкие трепещут и силятся вдохнуть. Безжалостная и полная ненависти близость с тем, кто умирает у тебя на руках.

Отчаянная паника у него в глазах, когда дрожащие конечности начинают подламываться под ним. В этой панике мольба, последние функции мозга вопят: нет, нет, этого не может быть, это несправедливо, это не может происходить на самом деле. Вялая, жалкая ярость, когда убитый понимает, что все так и есть, и он не в силах этого изменить. Кончено. Он мертв. Ему остается лишь умереть.

Вот такую смерть я и обещал Саргону. Именно это проносилось у меня в мыслях, пока я угрожал перерезать его и без того изуродованное горло. Как же приятно было бы оборвать его жизнь этой сдавленной песней беспомощного бульканья. Что же касается его, он стоял неподвижно, пребывая в совершенном ошеломлении.

Даже Леор вздрогнул от моей реакции. Его лицо подергивалось, отвечая на внезапный укус Гвоздей. Телемахон молча наблюдал из-под своей маски, хотя его удивление физически ощущалось в воздухе между нами. Абаддон медленно поднял руку. Его золотистые глаза были расширены, в движениях по-прежнему ощущалась власть. Я шокировал его, однако он не позволял удивлению взять над ним верх.

— Где она? — спросил я сквозь сжатые зубы.

— Хайон… — начал было Абаддон.

«ГДЕ ОНА?» — отправил я импульс, острый, как пронзающее череп копье.

Отделенный от моих мыслей Саргон вообще никак не отреагировал, но Абаддон с Телемахоном отшатнулись назад, схватившись за голову. Леор рухнул как подрубленный, из его носа потекла кровь.

— Хайон… — предпринял еще одну попытку Абаддон, моргая и прогоняя боль в носовых пазухах, вызванную моей яростной телепатией. — Я недооценил твою привязанность к демону. Приношу за это извинения. Но отпусти оракула, и мы отыщем твою волчицу. Ты знаешь, что я не хочу причинять тебе вреда. Ни тебе, ни твоим братьям, ни твоему фамильяру.

Сейчас мне стыдно, что я не отпустил Саргона сразу же, однако доверие уже не давалось легко ни одному из воинов Девяти легионов. На протяжении еще нескольких ударов сердца я продолжал прижимать клинок к плоти Несущего Слово, а затем отпустил оружие с низким, влажным рычанием, которым могла бы гордиться Гира.

— Ну и темперамент, — заставил себя улыбнуться Абаддон.

Я подошел помочь Леору подняться на ноги. Мы взялись за руки, и я потянул его вверх. На тыльной стороне перчатки он носил выполненный из меди символ бога Войны — «на удачу», как он всегда утверждал, хотя и был мало религиозен. Я чувствовал лучащийся оттуда жар даже сквозь его руку, даже сквозь свой доспех. Левая сторона его лица дергалась так сильно, как никогда прежде. Вместо обычного мыслительного процесса я регистрировал в его мозгу лишь усталую боль. Он боролся с Гвоздями за контроль над собственным телом.

— Гх-х-х, — произнес он.

Губы покрывала слюна.

— М-мхм.

— Прости меня, брат.

— Мхм… — В его черных глазах снова проступало узнавание.

Он выругался на награкали и более ничего не сказал.

Я обернулся к Саргону:

— Где моя волчица?

Несущий Слово отвел меня к ней безо всякого сопротивления. Молчание, царившее среди нас, было первым действительно неловким моментом после нашего прибытия. У меня копились вопросы — вопросы, которые мне мучительно хотелось задать. Насколько хорошо на самом деле Абаддон знал этого оракула? Какими еще способностями обладал Саргон? Я все еще был уверен, что при необходимости смогу пересилить его, однако то, что отрезало его от телепатии, чем бы это ни было, говорило о психическом манипулировании очень высокого уровня. Даже мне было бы нелегко с этим справиться. Что видели Леор и Телемахон, бродя по собственным воспоминаниям? Я многое бы отдал за то, чтобы увидеть содержимое их разумов, как это сделал Абаддон с моим.

Я так и не дал ни одному из этих вопросов сорваться с языка. Несмотря на всю учтивость и покладистость Саргона, он меня нервировал. Казалось, будто он — оружие, приставленное к моему загривку. Я не раз замечал, что он бросает на меня схожие взгляды, и знал, что в нем гнездятся такие же противоречия. Идти рядом с ним — все равно что стоять перед искаженным отражением. Я обладал дисциплиной и выучкой в применении Искусства, однако моим самым главным подспорьем всегда была необузданная мощь. Саргон же, напротив, казался аккуратным и строгим практиком, который полагается на абсолютный контроль, чтобы возместить недостаток грубой силы.

Абаддон же наблюдал за нами обоими, и в его нечеловеческих глазах было нечто вроде веселья. Казалось, что напряженная атмосфера между оракулом и мной совершенно его не беспокоит.

Мы добрались до Гиры, и я опустился перед ней на одно колено. Она была связана Саргоном возле его медитационной камеры и дремала в коридоре. Это встревожило меня сильнее, чем если бы ее изгнали, поскольку демоны не нуждаются во сне для поддержания сил. За все годы я ни разу не видел, чтобы она спала, как настоящий волк.

На палубе вокруг нее были вырезаны зубчатые колхидские руны, от которых у меня заболели глаза. Их выполнили в спешке, нацарапав клинком на темном железе, чтобы сдержать волчицу и обуздать ее.

Я почувствовал, что хмуро смотрю на Саргона, хотя с неохотой восхитился поспешным делом его рук. Он мог бы ее уничтожить. Но вместо этого позаботился о том, чтобы нейтрализовать, не причиняя долгосрочного вреда. Я не питал иллюзий, будто он поступил так из милосердия, — это был просто здравый смысл. Если бы я ощутил, что она умерла, я бы разорвал его на части вне зависимости от того, ручной он оракул Абаддона или нет.

Я не стал просить его освободить ее. Я наступил на одну из вырезанных рун, накрыв ее сапогом. Гира открыла свои белые глаза в ту же секунду, как я нарушил ритуальный круг. Ее оцепенение скорее напоминало не сон, а стазис, поскольку она воспряла без заторможенности мыслей и усталости в конечностях. Пробудившись, она в тот же миг сверкнула зубами, оскалившись на Саргона.

«Ко мне», — передал я.

Она поднялась и повиновалась, тихо приблизившись и не отрывая взгляда от Несущего Слово.

«Я хочу его крови».

«Тебе следовало быть умнее и не нападать на другого колдуна, Гира».

«Едва ли это я напала на него! — Ее мысль была едкой и настойчивой. — Он лишил меня голоса, нарушив связь с тобой. Только после этого я обратила против него когти с клыками».

Я оглянулся на Саргона, стоявшего во мраке коридора для экипажа. Рядом с ним стояли Абаддон, Леор и Телемахон.

— Все в порядке? — поинтересовался Абаддон.

В его металлических глазах угрожающе блестел отраженный тусклый свет. Я решил, что разберусь с Саргоном так или иначе в свое время и на собственных условиях. Не было нужды высказывать недовольство бывшему Первому капитану. Я не был ребенком-подмастерьем, который бегает к наставнику по малейшему поводу.

— Все в порядке, — ответил я.

— Хорошо. Если не возражаешь, Хайон, я бы хотел попросить тебя об услуге.

При этих неожиданных словах мы все повернулись к нему.

— Проси.

Он изобразил скорбную улыбку — своего рода шутку, принятую среди братьев.

— Захвати меня на «Тлалок», когда отправишься назад. Я уже слишком давно не разговаривал с Фальком.

Мы должны были вернуться втроем: Абаддон, Гира и я сам. Телемахон и Леор вызвались остаться с Саргоном на борту «Духа мщения» и исследовать корабль.

— Остерегайтесь Саргона, — предупредил я их обоих. — Он вызывает у меня мало симпатии и еще меньше доверия.

Леор просто пожал плечами, но Телемахон излучал в моем направлении безмолвное неудовольствие.

— Чем он заслужил твою неприязнь? — спросил мечник.

— Его следы присутствуют во всем, что выпало на долю Фалька и остальных. Он в какой-то мере виновен в этом.

— Верное предположение, — признал Леор.

Пожиратель Миров еще раз предложил вернуться со мной на случай, если Фальку и его одержимым братьям потребуется более жесткая рука.

— Нет. Пойдем только мы с Абаддоном. Чем меньше огней душ будет там гореть, тем лучше. Скорее всего, Дваждырожденные все еще неуравновешенны. И голодны.

— Удачи, брат.

Это было впервые, когда Леор назвал меня братом, — обстоятельство, на которое я не стал обращать внимание там и тогда. Я напомнил ему об этом спустя несколько столетий, когда его кровь стекала в реку Тува на планете Макан.

— Благодарю, что остался с нами, Леор. Ты, Угривиан и остальные.

Я решил, что он, возможно, улыбнулся, однако это оказалось всего лишь подергивание, вызванное лицевым тиком и дефектами мышц.

— Убирайся с глаз долой, сентиментальный глупец! — Он ударил кулаком по Империалису на нагруднике, исполнив забавный отголосок салюта. — Ступай и отыщи Фалька.

Так я и поступил. Взяв с собой Абаддона и мою волчицу, я вернулся на «Тлалок», чтобы разыскать воина, который был мне другом.

Наше прибытие вызвало определенное волнение. Когда мы выгрузились, спускаясь по аппарели «Громового ястреба», нас ждала Нефертари, а также Ашур-Кай, Угривиан со своими воинами и три дюжины рубрикаторов, выстроившихся ровными рядами.

Все взгляды приковал к себе Абаддон. Он принял это внимание непринужденно и даже отвесил размашистый поклон в направлении массы обращенных к нему лиц и забрал.

«Поверить не могу», — передал мне Ашур-Кай.

«Если тебе сложно поверить в его присутствие, тогда тебе надо взглянуть на то, что стало с „Мстительном духом“. Это памятник безумию».

«Я должен увидеть это», — пришел от него чрезвычайно настойчивый импульс.

«Увидишь. Это еще далеко не конец, Ашур-Кай. У Абаддона есть свои планы».

«Планы, выходящие за пределы осады Града Песнопений?»

«Далеко за них».

«Интригующе. Мы поговорим позже», — заверил меня он.

«Поговорим. Впрочем, отмечу еще одно — Саргон жив. Оракул избежал катастрофы, которая постигла Фалька и Дурага-каль-Эсмежхак».

Нетерпение моего бывшего наставника подняться на борт «Духа мщения» превратилось в настоящую жажду. Поговорить с оракулом, обменяться пророческими видениями… Эта жажда стала еще острее после уничтожения Солнечного Жреца.

«Скоро, — пообещал я ему. — Скоро».

Абаддон поочередно поприветствовал каждого из воинов, обращаясь к ним по именам. Вновь проглядывал опытный командир, скрывающийся за беззаботным паломником. С каждым часом, что я проводил в его присутствии, я ощущал, как он вновь становится самим собой, что прежде казалось невозможным. Его поведение все больше и больше укрепляло меня во мнении, что он ждал этого — ждал нас.

Каждый боец — будь то воин дикого племени или профессиональный солдат — чувствует, что командир оказывает ему некую честь, когда называет по имени и отмечает заслуги. Абаддон не просто назвал имена Угривиана и его людей, а вспомнил несколько свершений их боевой роты в ходе Великого крестового похода и — ко все меньшему моему удивлению — в годы, проведенные внутри Ока, пока они несли службу в составе Пятнадцати Клыков.

«Это не пилигрим, — передал мне Ашур-Кай. — Это военачальник. Предводитель. Он уже становится своим для воинов Леора».

Ашур-Кай не ошибался. Они все смеялись и обнимались, радостно приветствуя друг друга запястье к запястью, — и делали это с непринужденностью тех, кто рожден быть воином. Абаддон так органично сближался с этими людьми не путем манипулирования или обмана, а простого и искреннего обаяния. Думаю, если бы ему понадобилось прибегать к манипуляциям, я счел бы его подлым и наглым. Но вместо этого я приободрился.

Еще я размышлял о словах Абаддона, что он нуждался во мне, наблюдал за мной и выбрал меня. Что хотел привлечь меня на свою сторону, пообещав новое братство. В тот момент я подумал, что он уже стал своим не только для воинов Леора.

Даже я не поверил собственным глазам, когда после этого Абаддон поименно поприветствовал каждого из моих рубрикаторов. Ашур-Кай был к этому еще менее подготовлен, и на лице альбиноса явно читалось ошеломление. Имена всех рубрикаторов были нанесены на их наплечниках или нагрудниках, однако Абаддон уделял каждому время, перечисляя отличия, заслуженные ныне сгинувшими воителями в Великом крестовом походе, или же сражения, которые они вели в Оке после Осады Терры.

Мы, Легионес Астартес, обладаем эйдетической памятью и ее пиктографическим воспроизведением. Было несложно допустить, что у Первого капитана самого прославленного легиона окажется доступ к личным архивам сил прочих примархов, но то обстоятельство, что он пополнил свои познания за годы странствий по Великому Оку, стало настоящим откровением.

Откровением было не только это. При всех, кроме меня и Ашур-Кая, наши рубрикаторы стояли в бесстрастном молчании, даже не воспринимая существования других живых существ. Однако с Абаддоном было не так. Когда он обращался к ним, они со скрежетом медленно поворачивали к нему головы в шлемах, и я чувствовал, как между ними протягивается едва заметная нить узнавания.

Голос Ашур-Кая вдруг угрожающе заледенел:

«Он опасен для нас. Как могут пепельные мертвецы на него реагировать?»

«Не знаю, брат».

«А если он… Как ты считаешь, он может ими командовать?»

«Не думаю. Это больше похоже на некое узнавание. Не та власть, которую имеем над ними мы с тобой».

«Ты готов утверждать это наверняка, Хайон?»

Я не ответил ему. В Абаддоне было слишком много того, чего я не мог распознать или предсказать.

«Ото всех его поступков веет особой значимостью».

На это я тоже не ответил. Увлечение Ашур-Кая судьбой и пророчествами время от времени накладывало на него отпечаток мелодраматичности. Я ощущал его страх, хотя и не разделял чувств бывшего наставника.

Абаддон дошел до Нефертари, которая стояла особняком, поодаль от стройных рядов воинов Легионес Астартес. От его разума, обычно столь замкнутого, вдруг ощутимо пахнуло примитивным отвращением — самой сильной эмоцией из тех, что я пока что в нем чувствовал. Как и многих из нас, его отталкивала сама ее нечеловечность, хотя он и не дал этому отторжению проявиться.

Крылатая эльдарка терпела его внимание с лишенной эмоций чужеродной сдержанностью.

— Дева Комморры, — приветствовал он ее.

— У тебя это звучит, словно титул, — отозвалась Нефертари. Она сменила позу, и биолюминесцентные кристаллические когти, венчавшие ее перчатки, щелкнули и лязгнули друг о друга.

— Многим в легионах известно об эльдарке Хайона, которая прячется от собственного народа в самом сердце царства своего врага. Разве тебя не мучает голод, Нефертари? Разве жажда душ не раздирает тебя ночь за ночью?

Слова были легкой шпилькой, однако интонация почему-то этому не соответствовала. То, как он говорил, лишало едкие вопросы всякой колкости. Она одарила его тенью улыбки и зашагала ко мне.

— Прости меня за готик, — сказал ей вслед Абаддон. — Хотя я и убил сотни твоих братьев и сестер, но так и не выучил наречия, на которых говорит ваш род.

У Нефертари была резкая усмешка. Эльдарская дева и сама по себе смахивала на улыбающийся нож.

— Он мне нравится, — произнесла она вполголоса.

Закончив с приветствиями, Абаддон повернулся ко мне:

— А что с людьми Телемахона?

— Ашур-Кай взял нескольких в плен, когда они брали нас на абордаж во время шторма, — начал было я.

— Их больше нет, — продолжая улыбаться, вмешалась Нефертари. — Если хочешь представиться им так же, как остальным, то их тела висят в моем Гнезде.

Абаддон фыркнул, весело отказываясь от предложения.

— Какая же ты гадкая милашка, чужая. А что с Фальком? Где он, Хайон?

— Я тебя к нему отведу.

Нефертари попыталась последовать за нами, но я поднял руку, останавливая ее. Она повиновалась приказу, хотя и долго, задумчиво смотрела на меня, взвешивая, стоит ли спорить. Оперенные крылья раскрылись и раскинулись, явно демонстрируя раздражение, а затем вновь прижались к телу. В выражении ее глаз читалось предостережение, и я кивнул, принимая его.

Глава 16

СХОЖДЕНИЕ

Пока мы направлялись в район, который я выделил Фальку и его истерзанным варпом братьям, Абаддон комментировал многое из того, что видел. Его заинтересовал внешний вид мутантов со звериной кровью с Сорциариуса, что привело к продолжительной дискуссии об их наклонностях и манере поведения. От него не ускользнуло то обстоятельство, что из них получался идеальный экипаж, а также то, что он назвал «иными применениями».

— Болтерное мясо, — пояснил он.

Термин не вызвал у меня улыбки, хотя, по правде говоря, не вызвал и у него. Он говорил о реалиях войны, а не о страданиях, которые ему нравилось причинять.

Многие группировки использовали людское отребье и стаи мутантов в качестве дешевой орды приносимой в жертву плоти и тратили их жизни, чтобы истощить боезапас противника и забить цепные клинки врагов мясом. Звери-мутанты Сорциариуса относились к более ценной породе, чем большинство, однако я согласился, что да — мне было известно о нескольких группировках Тысячи Сынов, которые использовали подобным образом даже своих высоко ценимых рабов.

За праздной беседой постоянно крылась холодная искренность, из-за которой его расспросы больше напоминали исследование, нежели простое проявление любопытства. Его также заинтересовали бронзовые лица Анамнезис. Мы прошли мимо сотен таких, взирающих на нас со стен через неравные промежутки. Обратившись к ним, Абаддон не получил ответа, однако невозмутимо двинулся дальше.

Мы приближались к палубе Фалька, когда бывший Первый капитан повернулся ко мне и произнес слова, от которых я невольно стиснул зубы.

— Нефертари, — называя ее имя, он наблюдал за мной. — Как давно она умерла?

В моей жизни бывало несколько случаев, когда кто-то из товарищей — и даже братьев — оказывался близок к смерти из-за одной-единственной фразы. Это был один из них. Мне вдруг захотелось сомкнуть пальцы у него на горле и погасить жизнь в золотистых глазах.

— Она не мертва, — удалось выдавить мне.

Это не было ни абсолютной правдой, ни ложью.

— Не обманывай меня, Хайон.

— Она не мертва, — повторил я, на сей раз тверже.

— Я не осуждаю тебя, брат.

Послышалась ли мне жалость в его голосе? Это было сочувствие или всего лишь честность? Я не мог сказать наверняка.

— Она не вполне мертва, но и не вполне жива. Как долго ты поддерживаешь ее в этом состоянии?

— Долго.

Как же странно было выдавать секрет, который знали лишь я и моя волчица, и более никто.

Даже Ашур-Кай не ведал правды. Даже сама Нефертари.

— Как ты узнал?

— Увидел. — Он постучал себя по виску, рядом с глазами, которым придал окраску Свет. — В ней движется жизнь, кровь все еще течет, сердце все еще бьется… Но лишь потому, что так приказываешь ты. Ты играешь на ее теле, словно на музыкальном инструменте, принуждая продолжать песнь, когда финальная нота уже давно прозвучала. Она должна быть мертва, но ты не даешь ей умереть. Кто ее убил?

— Заракинель. — Даже имя звучало омерзительно. — Дочь Младшего бога.

По взгляду Абаддона я понял, что это имя ему знакомо. Заракинель, Ангел Отчаяния, Несущая Страдания, а также тысяча прочих глумливых и самодовольных титулов. Она возвышалась над всеми нами — демоница с огромными, покрытыми чешуей когтями, молочно-белой плотью, хлещущими щупальцами и пышными женскими формами. Сражаясь, она пела ту песнь, эхо которой разнеслось по Галактике при рождении Младшего бога и гибели расы эльдаров. Мелодия геноцида. Гармония вымирания.

Один из ее когтей и убил Нефертари. Острие пронзило сердце эльдарки, войдя и выйдя обратно прежде, чем моя подопечная вообще успела среагировать.

Я подхватил соскальзывавшую в смерть Нефертари, не давая боли достичь ее разума и проталкивая по умирающему телу психическую силу, чтобы поддерживать течение крови вместо пробитого сердца. Бесконечно малая крупица жизни внутри нее уже разрушалась — клетка за клеткой, атом за атомом — с того мгновения, как ее сердце разорвалось. Я боролся со смертью, заставляя тело верить, будто оно продолжает жить.

Спустя все эти годы психическое воздействие все еще держалось, сохраняя ее живой на самом пороге смерти. Это был не стазис и не бессмертие, она все также старела на несравнимо медленный манер, присущий ее виду. Это была жизнь — она была столь же живой, как любое другое живое существо, — но движимая силой воли, а не природой.

Моя подопечная. Мое самое сложное произведение Искусства.

— Вот почему тебе не нравится Саргон.

Абаддон не спрашивал.

— Это ты тоже видишь своими выцветшими глазами?

Абаддон продолжил так, словно я ничего не сказал:

— Ты не в силах прочесть его мысли. Ты чувствуешь его барьеры против психического вторжения. Если добавить к этому то, как он заставил умолкнуть твою волчицу и рассек психическую связь между вами… Вот почему ты так отреагировал, размахивая у его горла своим тизканским ножом. Само его присутствие представляет для тебя угрозу, даже если он не желает тебе вреда, даже если предлагает одно лишь братство. Он воплощает собой возможность, которую тебе не хочется рассматривать, — вероятность, что он каким-то образом смог бы отделить тебя от Нефертари. От этого она бы умерла, не так ли? Отрезанная от твоей силы, от заклинания, которое поддерживает в ней жизнь.

К моменту, когда Абаддон закончил говорить, я уже остановился. Я пристально смотрел на него, ненавидя за то, с какой чудовищной легкостью он видит все сокрытое. Удивление прошло, и пришла очередь глубокого недоверия.

— Тебе многое зримо, Эзекиль.

— Скажи мне, Хайон, что ты сделал с созданием, которое убило твою подопечную?

Эти воспоминания дались мне легко.

— Я ее уничтожил. Я раздирал Заракинель на части, пока от нее не остались лишь отдельные нити эмоций и ощущений, и я швырнул эти пряди обратно в ветра варпа.

Ему хватило ума не спрашивать, убил ли я ее, поскольку никто не в силах уничтожить одну из Нерожденных, — однако мое яростное изгнание демоницы было не просто жестокой прихотью. Чтобы вновь сплести свое тело в нечто, способное проявиться даже внутри Ока, у любимой шлюхи Младшего Бога ушли бы годы. Я не только изгнал ее, но и разрушил.

— Мы находились на борту падшего мира-корабля, захваченного творениями Младшего бога. В тот день Нефертари расправилась с десятками из них, быть может, даже с сотнями. Раздутые от камней душ сожранных ими эльдаров они возникали из стен, выточенных из пропитанной варпом кости, и вопили призрачными голосами. Никто из них не мог убить ее, а каждая капля ее крови, которую им удавалось пролить, лишь заставляла их выть громче. Когда она пала, это произошло из-за меня. Она могла отразить коготь, опускавшийся на меня, или же защититься от того, который прикончил бы ее.

— Она предпочла спасти тебя.

Отвечая, я посмотрел ему в глаза.

— Честно? Я в этом не так уверен. Ты сражался против эльдаров. Ты знаешь, как они двигаются, как дерутся со скоростью нашей мысли. Нефертари быстрее большинства из них, что можно сказать об очень немногих из рожденных в Комморре. Инстинктивно она оборонялась от обоих. Она перехватила один из когтей твари и сломала его прежде, чем он успел ударить меня в грудь. Но второй пронзил ее вот здесь. — Я постучал себя поверх сердца. — Как я говорил: внутрь и наружу, исполнено за секунду. Когда все кончилось, я заставил ее плоть срастись, восстановив все, что мог. По сравнению с этим было несложно вытянуть из ее разума воспоминания.

— Зачем лишать ее воспоминаний?

— Потому что все смертные тела функционируют в равной мере механически и за счет воли. Если она поймет, что ее поддерживают лишь мои психические усилия, это может разрушить всю работу, проделанную внутри.

Похоже было, что Абаддону понравилась эта мысль, поскольку на его лице появилась задумчивая улыбка.

— Итак, если она поймет, что мертва, то умрет.

— Грубо и примитивно говоря.

К счастью, расспросы Абаддона близились к концу.

— Если я не ошибаюсь, Нефертари — это имя тизканского происхождения.

— Так и есть. Оно означает «прекрасная спутница».

Он усмехнулся:

— Хайон, ты и впрямь сентиментален.

— Нас делают воинами пыл и верность, а не оружие, — процитировал я ему старинную аксиому.

Но, между нами говоря, я гадал, правда ли он так считает. Был ли я сентиментален? Это имя выбрала Нефертари, а не я. Выбор такого имени было типичным проявлением ее холодного и самодовольного чувства юмора. Впрочем, для меня не имело значения, как ей хотелось называться.

— Как ее зовут на самом деле? — задал следующий вопрос Абаддон, и настал мой черед улыбнуться.

— А, так тебе не все известно? Думаю, я сохраню хотя бы одну тайну, Эзекиль.

— Очень хорошо. Скажи мне вот что, и я оставлю этот вопрос как есть, — если ты в силах манипулировать биологическими процессами чужаков, то можешь ли сделать то же самое с воином легионов? Упростит ли задачу знакомство с их генетическими шаблонами?

Мы зашагали дальше во мрак, и я посмотрел на него. Он встретился со мной глазами, однако по его взгляду ничего нельзя было прочесть.

Я воздерживался от того, чтобы делать какие-либо предсказания касательно Фалька и его воинов. Из-за этого я вступил в их владения вслепую, не обремененный ожиданиями. Когда Абаддон поинтересовался у меня, получал ли я от них какие-нибудь известия, я был вынужден признать, что Фальк умолк несколько месяцев назад.

— Ты выбрал самое странное время для проявления уважения к чужому уединению, — не без раздражения заметил Абаддон.

Он всегда преуспевал за счет того, что досконально знал все о своих подчиненных.

В какой-то момент он спросил меня, пытался ли я изгнать Нерожденных, которые делили с воинами одно тело.

— Я бы попытался, — сказал я, — если бы кто-то из них меня об этом попросил.

Абаддон кивнул.

— Я наблюдал издалека, как умирает мой легион. Многие из них продали собственную плоть за обещанную силу. Хайон, о сопротивлении соблазну легко говорить. Сложнее сопротивляться, когда на тебя смотрят стволы сотни болтеров и сделка с Нерожденными — твой единственный шанс выжить.

Пока он говорил о демонической одержимости, я не чувствовал в его тоне и мыслях никакого отвращения. Он понимал ее жертвенность, пусть даже сам предпочел устоять перед искушением. Имперскому уму может показаться странным слышать, как я говорю об одержимости демонами как о возвышении или достижении, хотя человеческий разум восстает против одной мысли об этом. Истина, как всегда, находится где-то посередине. Те, кому хватает силы покорить зверя внутри своего сердца, обретают пьянящую силу, сверхъестественное чутье и восприятие, а также практически бессмертие. Многие молятся об этом или же совершают самостоятельные путешествия в поисках достаточно разумного Нерожденного, желающего рискнуть осуществить подобное слияние. Однако редко кто может похвастаться тем, что просто погрузился в сырой варп и вышел по ту сторону, преисполненный нового могущества.

Именно это больше всего заинтересовало меня в состоянии Фалька и заставило держаться в отдалении, пока он проходил Изменение. Оно казалось организованным, направленным понимающей рукой. Я не собирался ничего делать, пока не узнаю, что за фигуры находятся на доске. Кто играет роль пешек и какова цель игроков?

За всем стоял Саргон. Теперь я был в этом уверен. Он помог воинам Фалька бежать на корабль лишь для того, чтобы бросить их, когда им сильнее всего требовалась рука надежного кормчего. Саргон отдал их на волю шторма, и они окунулись в разрушительные, очищающие волны, в то время как он — нетронутый и неизменившийся — вернулся сюда, в Элевсинскую Завесу.

Мы миновали четырех моих рубрикаторов, которые стояли на страже у одного из основных транзитных путей, ведущих обратно к главным коридорам. Они подтвердили мой проход, не опуская болтеров. Брошенный на их оружие взгляд показал, что в последнее время они не стреляли. Если Фальк и его Дваждырожденные сородичи и пытались выбраться, пока я находился на борту «Духа мщения», то они шли не этой дорогой.

Не потребовалось много времени, чтобы заметить оказываемое ими воздействие — присутствие Дваждырожденных искажало реальность. Старые металлические стены трескались от черных прожилок, а бронзовые лики Анамнезис преобразились в демонические морды и теперь напоминали женщин-горгулий и гротескные маски. В воздухе носился невнятный шепот, а также урчание жадной и поспешной трапезы. Я сделал вдох, и мое сознание пронзила боль от насыщенного привкуса и острого запаха болотной воды. Дваждырожденные, которые содержались в этом районе, не загрязняли и не оскверняли окружающую среду. Мир вокруг них преображала лишь сила их мыслей и желаний.

За долгие годы до того, в более невинную эпоху, подобные изменения навели бы меня на мысль о порче — о деградации и калечащих переменах. Впрочем, когда-то я был чрезвычайно наивен. Прикосновение варпа бесчеловечно, но не является злым по природе. Оно, безусловно, злонамеренно, однако переделывает тех, кого ласкает, соответственно их собственным душам. Именно по этой причине столь многие в Девяти легионах полагают себя благословленными Пантеоном, когда мутация охватывает их физические тела. Эмоции поощряются, фанатизм вознаграждается, насилие и страсть считаются священными.

Варп никогда не делает своих избранных сынов и дочерей бесполезными, но нельзя сказать, что смертный ум желает всех его благословений и дорожит ими. То, что идет во благо злобному Пантеону, не всегда совпадает с тем, на что рассчитывали затронутые варпом души. Некоторые мутации — это улучшения и доработки. Некоторые больше смахивают на распад и уродство.

Вися здесь в цепях и говоря о далеком, я чувствую, как глаза инквизиторов с омерзением замечают мои мутации. Варп переделал меня в соответствии с моей ненавистью, моими желаниями, моей яростью и моими прегрешениями. Я уже тысячи лет не выгляжу настоящим человеком.

Но мне мало дела до того, каким я представляюсь человечеству. Даже когда я выглядел как человек, по сути, я был стерильным орудием из плоти и керамита, возвышенным над людьми — таким же огромным и некрасивым для глаз смертных, как и любой другой воин Легионес Астартес. Быть может, имперцы и разбегаются от меня с воплями, будто от оказавшегося среди них чудовища, однако в Великом Оке есть тысячи тех, кто испытывает острую и безграничную зависть к форме, приданной мне варпом. Годы, которые я провел военачальником Черного Легиона, были далеко не милосердны.

Пока мы шли по преображенным туннелям, Абаддон никак не комментировал постигшие корабль перемены. Мне не требовалось задавать ему вопросы, чтобы знать, что на палубах «Духа мщения», которые я еще не видел, скорее всего, присутствуют бесчисленные изменения, схожие с этими.

Мы двигались по напоминающей улей группе неиспользуемых гидропонических камер, где все еще висел запах древней растительности. Когда-то вся эта подсекция, похожая скорей на лабораторию, чем на питомник, была прибежищем зелени, но теперь лотки с люльками пустовали. На «Тлалоке» было тридцать подобных ульев для пополнения пищевых пайков, потребляемых экипажем смертных. Б о льшая их часть уже давно пришла в негодность как из-за утраты смертными слугами боевого корабля необходимых навыков, так и из-за воздействия Ока на здешнюю растительность.

— Тебя не тревожит, что Фальк возненавидит твоего оракула?

В темноте глаза Абаддона по-настоящему светились от психического резонанса. Мне доводилось видеть подобное только у Нерожденных.

— А почему я должен об этом тревожиться, Хайон?

— Ты знаешь, почему. Это рука Саргона довела их до такого состояния.

— Ты настолько в этом уверен?

— Ладно, Абаддон. Ссылайся на свое неведение, если тебе так угодно.

В одном из этих помещений мы обнаружили первого из воинов Фалька. Он неподвижно застыл в одиночестве в своем боевом облачении. Казалось, что терминаторский доспех почернел от жертвенного пламени, а шлем с чудовищными бивнями свирепо сверкал глазами. Молниевые когти воина праздно повисли по бокам, клинки не были включены. Когда мы приблизились, я увидел, почему. Они представляли собой не стандартную модель из освященного железа, а толстые костяные когти, выступавшие из кончиков пальцев перчаток. Судя по виду брони, она полностью срослась с плотью — что, впрочем, едва ли было редкостью среди тех из нас, кто обитал внутри Ока. Зловонная серебристая отрава, капавшая с костяных когтей, была, однако, чем-то новеньким. Она напоминала ртуть и пахла спинномозговой жидкостью.

Я не чувствовал внутри воина никакой борьбы. Не было демона и смертного, сцепившихся в яростный клубок, просто… спокойствие. Шлем с плечом и лодыжку с покрытием пола соединяли первые нити паутины. Он стоял тут, по меньшей мере, уже несколько дней. Ждал.

— Куревал, — поприветствовал воина Абаддон.

Терминатор медленно и тяжело повернул голову, сочленения брони зарычали. По бивням неторопливо потекли ручейки того же серебристого яда.

Прежде чем воин заговорил, я почувствовал, как его мысли встали на место. Это самое точное описание ощущения, которое я могу дать, — пока мы приближались, череп юстаэринца заполняла безжизненная, отстраненная боль, но в тот же миг, как его внимание остановилось на Абаддоне, его мысли выстроились в узнаваемые схемы. В присутствии Абаддона он стал человеком, как будто его бывший Первый капитан стал своего рода психическим якорем.

— Верховный Вожак? — скрежещуще-урчащий голос Куревала отдавал холодком недоверия.

В ответ Абаддон оскалил зубы в свирепой улыбке, проглянувшей сквозь неопрятно свисающие грязные пряди.

— Верховный Вожак, — повторил Куревал и тут же опустился на колени.

Терминатор был злобой, принявшей телесную форму, и воином, способным возглавить группировку себе подобных. Вид того, как он встает на колени через три секунды после встречи со своим бывшим командиром, слегка обескураживал. Я начинал осознавать, кем был Абаддон для своих воинов.

Бывший предводитель юстаэринцев не стал смеяться над почтением, выказываемым ему братом. Он положил руку на наплечник Куревала и прошептал хтонийское приветствие, которого не уловил даже мой улучшенный слух. В каждом легионе были свои обряды и ритуалы, скрытые от чужаков. Я ощутил себя незваным гостем, вторгшимся на тайную церемонию.

Терминатор медленно поднялся. Сочленения его доспеха приглушенно рычали. Как и у остальных юстаэринцев, его броня была окрашена в черный цвет элиты легиона, а не в морскую лазурь простых Сынов Хоруса.

— Идем с нами, Куревал.

Терминатор не стал возражать и послушно последовал за нами неторопливой поступью. Он совершенно не обращал на меня внимания, полностью сосредоточившись на Абаддоне. Не знаю, считал ли Куревал своего бывшего командира видением, или нет.

— Я практически не чувствую демона внутри тебя, — обратился я к воину, пока мы шли. — Ты изгнал его из своей плоти?

В ответ он издал низкое, булькающее рычание. Я задался вопросом, был ли это смех.

Мы двигались дальше, и процесс повторялся снова и снова. Воины Фалька были рассеяны по всей подсекции, и каждый из них стоял без движения, напоминая в своем уединении статую. Некоторые смотрели в стену, другие стояли возле отключенных генераторов переработки отходов, трое занимали разные части одного помещения, глядя сквозь армированное обзорное стекло на планету, которая вращалась внизу.

В присутствии Абаддона все они пробуждались, словно близость к нему возвращала их души обратно в телесное обиталище. Все они следовали за нами неплотной колонной под слаженный рев сервоприводов суставов. Пока они шли, я слышал пощелкивание вокс-коммуникации между ними, но они не подключали к каналу меня.

Я не чувствовал ни в ком из них никаких хищных сущностей. У всех заметна была определенная степень биомеханических мутаций: выросты из сплавленных воедино керамита и кости, образующие шипы, гребни и клинки. У большинства сочилась та же ядовитая жидкость, что стекала по когтям Куревала, однако души были их собственными. Демоническая сущность не гнездилась в глубине их сердец и не пузырилась на поверхности, двигая их тела, словно марионетки.

Казалось невозможным, что всем им удалось вышвырнуть демонов из своей плоти. И все же моим ощущениям не находилось простого объяснения. Это было не просто отсутствие вторгшихся сознаний Нерожденных — также не было болезненной пустоты, когда душу раздирают, отторгая демоническое прикосновение. Казалось, будто демон зарылся вглубь каждого из них, словно паразит, который закапывается, чтобы скрыться от света.

Расспросы шагавших вперед воинов не принесли никакого озарения. Несколько из них поприветствовали меня по имени так тепло и по-товарищески, будто мы только что не натыкались на них, стоящих во мраке с отключенным разумом. В каком бы медитативном состоянии они не пребывали перед тем, как мы их обнаружили, это проявление жизни прогнало его.

К моменту, когда мы нашли Фалька, по палубе за нами глухо топали шестнадцать юстаэринцев. Несмотря на то что они явно были живы, это сильно смахивало на похоронную процессию.

Фальк занимал еще одну высохшую и мертвую гидропоническую лабораторию. Он был столь же неподвижен, как остальные, и отреагировал в точности как они, когда Абаддон приблизился к нему.

— Фальк, — тихо произнес Абаддон.

Рогатый шлем поднялся и повернулся, и я ощутил, как по ту сторону красных глазных линз скользят мысли воина, занимая положенное им место. Я назвал это пробуждением, однако выразился не вполне верно. То, что я видел, больше напоминало возрождение, а не подъем ото сна.

— Хайон, — первым делом проговорил он.

Его голос был вялым, словно медленный ток крови из трупа. А затем:

— Эзекиль. Я знал, что ты не умер.

— Брат мой! — Абаддона не устраивало отстраненное приветствие.

Они с бывшим помощником пожали друг другу запястья, и аура Первого капитана вспыхнула красками доверия.

Признаюсь, я уделял их воссоединению мало внимания. Пока они говорили обо всем, что произошло при Луперкалиосе, я отвернулся, осматривая собравшихся юстаэринцев. Мои чувства раскрылись вовне, став паутиной похожих на пальцы щупов, выискивающих трещины в уголках их разумов.

Я был так глуп. Совершенно слеп. То, что оставалось невидимым для меня, когда я читал каждого из них в отдельности, стало абсолютно очевидным в момент наблюдения за их разрозненной группой. Еще на борту Ореола Ниобии демоны внутри плененных юстаэринцев казались неестественно схожими, каждый из них был равен сородичам по силе и значимости. Или так я полагал. Правда была куда более поразительной, и я проклял сам себя за то, что до настоящего момента упускал ее особенности.

Их связывал воедино один Нерожденный дух. Не множество демонов, полностью овладевших ими, а одно-единственное существо, пронизывающее их, словно тонкий туман. Они вдыхали его в себя и выдыхали обратно. Оно приправляло кровь в их жилах, растворяясь почти до исчезновения. Распространившись по всем воинам Фалька, демон обеспечил себе бессмертие в материальном мире. Пока в живых оставался хотя бы один из юстаэринцев, демон не мог умереть.

И для юстаэринцев этот симбиоз был не совсем бесполезен. Демон плыл по их мыслям, не имея сил формировать их эмоции, однако он объединял их слабой связью, почти приближавшейся к телепатии. Я сомневался, что они способны общаться безмолвной речью, но они двигались со странной, сверхъестественной сплоченностью — так стая птиц синхронно поворачивает на лету — и их восприятие казалось более тонким и острым, когда они собирались вместе.

Чтобы узнать, насколько глубоко укоренился симбиоз, я стал преследовать демона в них. Его сущность, и без того едва ощутимая, рассеялась еще больше, пытаясь скрыться от моего пристального внимания. Большинство Нерожденных оказали бы сопротивление, агрессивно преображая носителя, но этот разделялся на части внутри них. Всякий раз, когда я тянулся к сенсорному следу существа, оно растворяло свою сущность еще сильнее, делая ее более разреженной, менее заметной. Я преследовал отголоски в костях юстаэринцев и охотился за пузырьками в их крови. Все это время я продолжал проклинать создание за его невероятную ловкость. Я твердо намеревался немедленно связать его, если смогу заполучить его имя, чего бы это ни стоило людям Фалька. Столь коварному и неповторимому демону нашлась бы сотня применений.

Я наседал, ища что угодно и не находя ничего. След Нерожденного полностью пропал, затерявшись в потоке биения сердец воинов и их кружащихся мыслей. Демон столь тонко рассеялся между несколькими носителями, что практически полностью скрылся.

— …Хайон?

Я открыл глаза, только теперь осознав, что они были закрыты. Я настолько сосредоточился на погоне за этим сводящим с ума демоном, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы заново сконцентрироваться на окружающей обстановке. Абаддон смотрел на меня.

— Я его почти достал, — сказал я ему.

— О чем ты говоришь? — спросил он.

Теперь на меня смотрел и Фальк. На меня смотрели все юстаэринцы. Красные глазные линзы, глубоко посаженные в рогатых шлемах с бивнями, безмолвно пялились. На усиленных сервоприводами руках были закреплены архаичные пушки. Изукрашенные булавы и топоры крепились магнитными замками к пластинам брони цвета прогорклого пепла.

Знали ли они? Считали ли, что демон изгнан, или же чувствовали его непреходящее прикосновение там, за границами собственного сознания? Подстроил ли Саргон юстаэринцам такую участь по приказу Абаддона, или же это был всего лишь очередной порез, нанесенный вертящимся ножом судьбы? Если демон растворялся в их кровеносной системе почти полностью, можно ли было их считать по-настоящему одержимыми?

Вопросы, вопросы, вопросы.

Вот на это и похожа жизнь в группировке Девяти легионов. Видеть невозможные вещи и гнаться за ответами, которые могут никогда не появиться. Гадать, в каком состоянии пребывают души твоих братьев, и знать, что они в свою очередь сомневаются в твоем рассудке.

Верность — это все, однако мы редко можем похвастаться доверием.

— Ни о чем, — отозвался я. — Отвлекся на секунду. Все в порядке.

Это было в первый раз, когда я солгал Эзекилю. Он знал, что я лгу, однако я не почувствовал никакой злости или угрозы возмездия. Я ощутил внутри него медленную пульсацию одобрения. Проверка пройдена. Доверие предложено и принято. В конечном счете я его не обманывал. Мы оба обманывали юстаэринцев.

— Нужно начинать немедленно, — произнес Фальк, постучав себя поверх сердца хтонийским жестом искренности.

Я пропустил суть их беседы мимо ушей. Мне не было известно, о чем они говорили. Все стало ясно, когда Абаддон ответил тем же жестом, лязгнув кончиками пальцев о нагрудник.

— С помощью Хайона, — сказал он, — «Мстительный дух» вновь полетит. Братья, нас мало, а их много, но Град Песнопений падет.

Глава 17

ПОДГОТОВКА

Мы вернулись на дремлющий флагман, собравшись для планирования нападения. В первую ночь, что мы провели на борту «Духа мщения», некоторые из нас все еще носили цвета легионов, к которым больше не ощущали никакой принадлежности. Сам Абаддон был облачен в свою разнородную боевую броню, создававшую впечатление, будто он состоит в каждом из легионов, но не предан ни одному из них.

Через несколько коротких десятилетий мы уже собирались одетыми в черное, внушавшее к тому времени страх Империуму, и каждый из нас представлял на военных советах Абаддона свои собственные армии и флотилии. Мы сотнями стояли на мостике флагмана, заставляя прислушаться к нашим голосам и споря о том, какой из миров Империума уничтожить. Всей этой славе еще только предстояло прийти. Для начала нам нужно было провести сражение, которое скрепило бы нас воедино или же погубило.

Собрание состоялось на командной палубе «Духа мщения», где когда-то стояли Хорус, его братья-примархи и лорды-капитаны легионов Космического Десанта — те, кто сперва управлял судьбами Великого крестового похода, а затем решал судьбу восстания. Рядами висели знамена, изображавшие былые триумфы. Часть была соткана в виде гобеленов, другие представляли собой более грубые собрания трофеев, связанных вместе и поднятых как штандарт победы. Большинство из висящих флагов увековечивали завоевания планет и сражения флотов, проведенные Лунными Волками за двести лет их Крестового похода. Это было еще до того, как Император дал им право изменить название, признавая их честь именоваться сыновьями Хоруса. Более неказистые и потрепанные символы являлись трофеями с поля боя — не с захваченных миров, а из сражений против верных Трону сил по дороге Хоруса к Терре. Между ними располагались ритуальные эмблемы воинских лож, которые в равной мере распространяли в рядах XVI легиона просвещение и измену.

Глядя на обширный мостик, было сложно представить пустой зал заполненным тысячами офицеров и несущих службу членов экипажа. Легионеры собирались здесь целыми рядами, отчитываясь на брифингах кампаний и добавляя вес своих голосов к решениям, принимаемым внутренним кругом командующих Великого крестового похода. Галереи были выполнены в форме концентрических полумесяцев, чтобы вмещать военные силы, каких эти стены не видели уже сотни лет.

С каждой потолочной балки и настенного крепления на нас глядело яростное желтое Око Хоруса со щелью зрачка. Возможно, мне должно было казаться, что свирепый взгляд осуждает меня. Но на самом деле я не ощущал ничего, кроме жалости. Сыны Хоруса пали настолько глубоко, насколько это вообще было возможно. Я судил по личному опыту, поскольку то же самое произошло с Тысячей Сынов.

Мы стояли вокруг центрального гололитического стола: горстка воинов на том самом месте, где некогда стояли армии. Я чувствовал себя падальщиком, явившимся рыться в прахе славного прошлого.

Я перечислю имена присутствовавших, чтобы сейчас их внесли в имперские архивы. Некоторые из этих воинов давно сгинули, пав в Долгой Войне. Других не узнать — их подлинные имена забылись, а изначальная личность погребена под множеством воинственных титулов, которыми их наделил напуганный Империум. Эти имена они носили тогда, в тот далекий день.

Фальк Кибре, Вдоводел, последний вожак разбитых юстаэринцев и предводитель группировки Дурага-каль-Эсмежхак. Вместе с ним было почти тридцать его братьев, облаченных в тяжелую броню их смертоносного клана.

Телемахон Лирас, капитан-мечник из Детей Императора. Он стоял в одиночестве — единственный из своих братьев, кто не стал пищей голодной страсти моей эльдарской спутницы. Тени, омрачавшие всю командную палубу, были не в силах приглушить блеск ликующей лицевой маски.

Ашур-Кай, Белый Провидец, колдун и мудрец из Тысячи Сынов. Он стоял вместе с фалангой рубрикаторов, в которой насчитывалось сто четыре наших пепельных брата. Токугра, его ворон-падальщик, наблюдал за происходящим со своего насеста на плече.

Леорвин Укрис, известный, к вящей его досаде, как Огненный Кулак, капитан-артиллерист Пожирателей Миров и командир Пятнадцати Клыков. Он стоял вместе с Угривианом и четырьмя их уцелевшими братьями. Каждый держал массивный тяжелый болтер.

Саргон Эрегеш, оракул Абаддона, воин-жрец из ордена Медной Головы Несущих Слово. Он также стоял один, одетый в исконно-красное облачение XVII легиона. Броню покрывали колхидские руны, нанесенные стершейся золотой сусалью.

И я, Искандар Хайон, в то время, когда братья еще не звали меня Сокрушителем Короля, а враги — Хайоном Черным. Мой доспех был окрашен в кобальтово-синий и бронзовый цвета Тысячи Сынов, а моя кожа тогда, как и ныне, отличалась экваториальной смуглостью, присущей уроженцам Тизки. Рядом со мной находилась Нефертари, моя эльдарская подопечная с темной броней и бледной кожей, плотно прижавшая к спине свои серые крылья. Она опиралась на изукрашенное копье, похищенное из гробницы старого мира эльдаров в глубине Ока. С другой стороны стояла Гира. Злые белые глаза черной волчицы постоянно оставались настороженными. Ее настроение совпадало с моим, мое нетерпение передавалось ее физическому телу. От нее смердело кровью, которую нам вскоре предстояло пролить. Ее шерсть пахла убийством, а дыхание — войной.

Абаддон оглядел это разношерстное собрание и с хтонийской скромностью постучал по доспеху поверх сердца.

— Мы жалкая и оборванная банда, не правда ли?

По всему помещению раздались низкие смешки. Из всех собравшихся я вел себя наиболее сдержанно. Мои мысли продолжали блуждать по залу паломничества Эзекиля на другом конце корабля, где в роли музейной реликвии лежал Коготь Хоруса. Хотя психический резонанс окровавленных клинков и был приглушен стазисом, он все равно давил на мои чувства.

Прежде чем произнести свою часть, Абаддон предложил высказаться остальным. Под пыльными знаменами прошлого не было формального порядка — только воины, говорившие о своих намерениях. Когда кто-то спотыкался в ходе рассказа, Абаддон подбадривал его дальнейшими расспросами, позволявшими слушателям больше узнать о прошлом оратора. Он прокладывал мосты через разделявшие нас пропасти, не форсируя события и заставляя нас понять, что же у нас общего.

Признаюсь, в этом свете казалось, что все как будто предрешено судьбой. Каждый из нас говорил о легионах, в которые мы более не верили, об отцах, которых мы более не боготворили, о демонических родных мирах легионов, которые мы отказывались считать убежищем. В каком-то отношении наши слова граничили с исповедью: так грешники когда-то искали искупления, признаваясь в своих преступлениях священникам древнейших религий. На более практическом уровне это просто было тактической оценкой. Мы, солдаты, рассказывали о своем прошлом и пытались понять, каким образом наша ненависть и наши таланты свяжут нас в единое и большее целое. Все делалось без рисовки и угрюмой помпезности. Это меня восхитило.

Впрочем, мы не вдавались в долгие подробности, а вкратце представлялись друг другу. Всего лишь формальности перед тем, как Абаддон назвал причину, по которой мы собрались вместе. Воинов объединяют не разговоры о прошлом, а пережитый в настоящем бой. Чтобы амбиции Абаддона обрели какой-то вес, ему необходимо было дать нам победу. Он говорил о Граде Песнопений и о том, как мы всадим в сердце крепости острие копья. Говорил о том, как «Дух мщения» сможет двигаться с костяком экипажа из проклятых, ведомый сознанием Анамнезис.

Он говорил об угрозе, которую представлял собой Хорус Возрожденный. Несомненно, отдаленной угрозе — он признал, что Детям Императора наверняка предстоят десятки лет неудачных алхимических экспериментов до того, как они синтезируют хотя бы первую модель генетического чуда Императора. Эта вероятность была далека, но мы намеревались атаковать до того, как она превратится в угрозу, и нанести удар, чтобы не дать Детям Императора выиграть Войны легионов. Он не заботился о том, чтобы обелить имя XVI легиона, — ему хотелось лишь отбросить последние оковы прошлого. Примархи умерли или вознеслись выше забот смертных в волнах Великой Игры богов. Он перечислил мертвых имперцев и возвысившихся изменников, закончив именами, которые быстро становились легендой даже для нас в Оке: Ангрон, Фулгрим, Пертурабо, Лоргар, Магнус, Мортарион. Имена отцов, вознесенных за пределы кругозора их смертных сынов, — покровителей, которые теперь обращали на нас мало внимания, отдавшись ветрам и капризам Хаоса. Имена отцов, по-прежнему вызывавших восхищение лишь у немногих из нас, — учитывая их наследие из сомнительных свершений.

Я ожидал зажигательной речи, воодушевляющей диатрибы перед сражением, однако Абаддону хватало ума не дурачить нас пылкими словами. Этот хладнокровный анализ леденил наши чувства. Мы стояли, словно статуи, выслушивая голую оценку — итог наших жизней и перечень неудач наших легионов. Мы внимали ему, стоя рядом с теми, кто пережил схожие откровения. Никакой лжи ради ободрения. Правда сокрушала нас, предоставляя выбирать, куда двигаться дальше.

Закончив говорить, Абаддон пообещал нам место на борту «Духа мщения», если мы того пожелаем — если встанем рядом с ним для ожесточенного штурма.

— Новый легион, — заключил он, застав своим предложением врасплох нескольких из нас.

— Сотворенный по нашему желанию, желанию тех, кто мы есть сейчас, — а не рабов императорской воли, созданных по образу наших несовершенных отцов. Связанный узами верности и честолюбия, а не ностальгией и отчаянием. Незапятнанный прошлым, — наконец заключил он. — Мы — больше не сыновья потерпевших неудачу отцов.

Будучи достаточно разумным, чтобы не продавливать свою позицию слишком настойчиво, он предоставил нам поразмыслить над предложением. Затем, веря, что мы придем к собственным выводам, Абаддон перешел к финальному гамбиту. Он рассказал, что нам придется сделать, чтобы осада увенчалась успехом. Рассказал, чего ждет от каждого из нас на поле боя. Не именуя себя нашим командиром, он тем не менее с непринужденным мастерством принял бразды правления и подробно описывал ожидаемое сопротивление и множество возможных результатов. Как и все умелые генералы, он пришел подготовленным. Когда подготовки оказывалось недостаточно, он полагался на опыт и интуицию.

Нам предстояло нанести удар без предупреждения и с подавляющей мощью. Град Песнопений не имел значения, равно как и вражеский флот. Нам нужно было позаботиться исключительно о клонирующих станциях и мастерах работы с плотью, которые трудились в этих лабораториях над своей тайной наукой.

— Никаких затяжных сражений. Никаких отступлений с боем. Бьем, уничтожаем и отходим.

Пока Абаддон обрисовывал свой план, мы слушали. Никаких возражений высказано не было, хотя несколько из воинов поеживались, выслушивая командующего. Никому еще не доводилось участвовать в штурме, подобном этому.

В конце концов, Абаддон повернулся ко мне. Он сказал, что мне будет доверена честь нанести самый первый удар.

Затем он сказал, что мне понадобится сделать.

А потом сказал, чем мне придется пожертвовать.

Я высадился на борту «Тлалока» вместе с моей волчицей и девой-воительницей и направился в Ядро. Анамнезис приветствовала меня весьма прохладно, встретив взглядом мертвых глаз. Она плавала внутри своего бака, и в насыщенной питательными веществами жидкости ее кожа выглядела такой же бледной, как и обычно.

Глядя на нее, я всегда видел мою сестру. Для меня не имело значения, что сейчас она представляла собой намного больше и намного меньше, чем была при жизни. Женская оболочка, плавающая в консервирующей жидкости и подключенная ко всей этой аппаратуре жизнеобеспечения, все равно оставалась Итзарой, пусть даже ее голова теперь вмещала в себя тысячи других разумов, а также то, что осталось от ее собственного.

Я сказал ей, о чем меня просил Абаддон. Пока я говорил, казалось, что Анамнезис обращает на мои слова мало внимания, вместо этого обмениваясь взглядами с Гирой и Нефертари. Когда я сделал паузу в объяснениях, она обратилась к моим самым верным спутницам с лишенными интонациями приветствиями.

Закончив объяснять, я задал ей вопрос, казавшийся мне простым:

— Если я позволю тебе сделать это, ты сможешь победить?

Анамнезис медленно и плавно развернулась, глядя на меня сквозь молочно-белую слизь, и из воксов-горгулий по периметру вычурного помещения раздался ее голос.

— Ты просишь нас измерить неизмеримое, — произнесла она.

— Нет, я прошу тебя предположить.

— Мы не способны вычислить ответ на основании одного лишь предположения. Ты обозначаешь ситуацию с неясными параметрами. Как мы должны оценить возможные результаты?

— Итзара…

— Мы — Анамнезис.

Нефертари положила руку мне на предплечье, почувствовав, что во мне нарастает гнев. Сомневаюсь, что она ощутила мою благодарность, поскольку все мое внимание оставалось сосредоточено на Анамнезис.

— Если мы свяжем тебя с «Духом мщения», оставшиеся следы его души-ядра могут поглотить твое сознание. Ты больше не будешь собой. Твоя личность окажется подчинена.

— Пересказ той же ситуации другими словами не поможет нашим расчетам, Хайон. Мы не можем дать тебе ответ.

Я ударил обоими кулаками по баку-оболочке, подавшись вперед и глядя на нее.

— Просто скажи мне, что выдержишь, сколько бы силы ни осталось у машинного духа флагмана. Скажи, что можешь победить.

— Мы не можем делать утверждений о какой-либо из этих возможностей с определенностью.

Я ожидал этого ответа и боялся его. Ничего не говоря, я сел, прислонившись спиной к ее иммерсионной емкости и больше не требуя от Анамнезис утешительных заверений. Какое-то время я был занят исключительно тем, что вдыхал и выдыхал, находясь на грани медитации, но не погружаясь в нее, и слушал, как крутятся машины систем жизнеобеспечения Итзары и пузырится окружающая ее жидкость.

— «Дух мщения» был королем флота Терры, — сказал Абаддон в завершение инструктажа. — Его душа-ядро сильнее и агрессивнее, чем у любого другого боевого корабля, когда-либо плывшего среди звезд. Хайон, я хочу, чтобы ты был готов к тому, что может произойти.

Итак, нам требовались уникальные системы Анамнезис, ее способность контролировать звездолет при помощи разумного сознания. Установка машинного духа «Тлалока» на флагман позволила бы нам вновь разжечь его душу и двигаться без сотен тысяч необходимых членов экипажа.

Однако реактивация боевого корабля Абаддона могла означать, что душу моей сестры скормят машинному духу.

Сидя там, я раз за разом прокручивал в голове слова Абаддона. В этом состоянии меня и нашли Леор с Телемахоном. Последние из дверей с грохотом открылись, пропуская обоих в самое сердце Ядра. Увидев их, я удивился трижды — во-первых, что они разыскали меня здесь, внизу, во-вторых, что они вообще вместе, и в-третьих, что Анамнезис позволила им пройти к ней.

— Братья, — поприветствовал я их, поднимаясь на ноги. — Что вы тут делаете?

— Тебя ищем. — Леор был напряжен, левая рука подрагивала. — Вернулись помочь тебе с приготовлениями.

Они оба до сих пор были вооружены и облачены в доспехи, и оба повернули лицевые щитки к Анамнезис, впервые созерцая уникальный машинный дух корабля во плоти.

— Приветствую, Леорвин Укрис и Телемахон Лирас, — произнесла она, паря во мгле перед ними.

Леор подошел к ней, глядя на обнаженную фигуру, погребенную в разреженной эмульсии аква витриоло. Он постучал пальцем по усиленному стеклу, как ребенок мог бы тревожить рыбку в аквариуме.

Разумеется, Анамнезис не улыбнулась, однако и не приказала ему прекратить. Она посмотрела на него сверху вниз, как будто его поведение было мимолетной диковинкой, странной игрой насекомого, не более того. Леор ухмыльнулся в ее внимательное лицо.

— Так ты его сестра, а?

— Мы — Анамнезис.

— Но ты была его сестрой до… всего этого.

— Когда-то мы были живы, как жив ты. Теперь мы — Анамнезис.

Леор отвел взгляд.

— Как будто споришь с машиной.

— Ты и споришь с машиной, — произнесла стоявшая рядом со мной Нефертари.

Леор, как всегда, проигнорировал ее. Он уже набирал воздуха, чтобы заговорить, когда нашу сбивчивую беседу нарушили слова Телемахона.

— Ты прекрасна.

Мы все обернулись. Телемахон стоял перед Анамнезис, прижав ладонь к окружавшей ее емкости. Она подплыла поближе к воину, несомненно привлеченная его необычным поведением.

— Мы — Анамнезис, — сообщила она ему.

— Знаю. Ты прелестна. Невероятно сложное существо, воплощенное в этом прекрасном теле. Ты напоминаешь мне о наядах. Тебе известно о них?

Она снова наклонила голову. Я чувствовал, как ее мысли мечутся туда-сюда невообразимыми проблесками между короной из кабелей и сотнями капсул разумных машин по всему залу. Мозгами пленников, ученых, мудрецов и рабов, которые все были подключены к ней как совокупный коллективный разум.

— Нет, — наконец произнесла она.

— Они были мифом Кемоша, моего родного мира, — сказал ей Телемахон.

Серебристая лицевая маска выглядела в тот миг как никогда уместно, взирая с безмятежным восхищением. Он был похож на человека, который глядит на образ райской жизни после смерти. Неудивительно, что когда-то человечество хоронило в таких масках своих королей и королев.

— Возможно, их корни уходят глубже, на Старую Землю. Не могу сказать точно. Кемошийская легенда гласит, что на нашей планете были моря и океаны, в ту эпоху, когда солнце Кемоша горело достаточно ярко, чтобы в изобилии вдыхать жизнь. Наяды являлись разновидностью водяных духов, которым было поручено надзирать за океанами. Они пели тварям глубин, и их песни успокаивали душу нашего мира. Когда же их музыка наконец подошла к концу, океаны высохли, а солнце потемнело в пыльном небе. Сам Кемош скорбел об утрате их песен.

Глаза Анамнезис были широко раскрыты.

— Мы не понимаем.

— Чего ты не понимаешь? — спросил он с интонацией сказочника.

— Мы не понимаем, почему наяды прервали свою музыку. Их действия привели к глобальной катастрофе, тяжесть которой имела смертельный для многих видов уровень.

— Говорят, что их песнь просто подошла к концу, как бывает со всеми песнями. В тот день наяды пропали из нашего мира, исполнив свой долг и полностью прожив свою жизнь. И никогда уже не возвращались.

Я стоял и ошеломленно молчал. Даже Нефертари сдержалась и не стала поддразнивать мечника в тот момент — хотя я видел, как она улыбается своей подобной ножу улыбкой, наблюдая за воином, который когда-то столь яростно жаждал ее смерти.

Леор тем не менее нарушил тишину одним из своих похожих на выстрел смешков.

— Это самая тупая вещь, какую я когда-либо слышал. Маленькие океанские богини поют рыбе?

Анамнезис повернулась к Леору, разрушившему чары истории Телемахона. Я увидел в ее взгляде тлеющую злость. Меня ободрило уже то, что она вообще испытывает эмоции.

— И на Кемоше никогда не было океанов, — добавил Леор. — Так что это не может быть правдой.

Телемахон опустил руку, явно с некоторой неохотой. Я чувствовал его заторможенные мысли — ощущал, как они крутятся и дают сбои, будучи слишком холодными и пресными, чтобы соединиться с какими-либо эмоциями.

Меня снова поразило, что же я с ним сотворил. Ариман истребил наш легион, приговорив их к существованию в виде рубрикаторов, но вот то же самое прегрешение, в котором я его обвинял, совершенное моей же собственной рукой. Хотя оно выражалось в масштабах одной души, а не целого легиона, горечь лицемерия была неприятна на вкус.

Телемахон все еще разговаривал с Анамнезис, решив не обращать внимания на вмешательство Леора.

— Абаддон сказал нам, что ты вряд ли переживешь слияние с машинным духом флагмана. Что он поглотит твое сознание.

Анамнезис опустилась ниже, почти встав на дно бака. Теперь мечник был выше нее ростом. Подключенные к ее черепу кабели колыхались в питательной воде, словно волосы.

— Хайон высказал те же опасения, — вновь раздался из динамиков комнаты ее голос. — Его голосовые схемы указывают на эмоциональное давление в данном вопросе. Он воспринимает нас не как конструкт Анамнезис, но как человека Итзару. В этом изъян в его рассуждениях. Это ограничивает его объективность.

Телемахон покачал головой.

— Нет, — заверил он машинный дух своим мягким голосом. — Я так не думаю. Есть разница в том, как ты смотришь на него и как смотришь на остальных из нас. Мне потребовалось лишь несколько ударов сердца, чтобы заметить это — трепет эмоции в твоих глазах, когда ты глядишь в его сторону. Его сестра живет внутри тебя, погребенная, но не мертвая. Твой разум запрограммирован отрицать это? Отрицание необходимо для твоего функционирования?

Несколько секунд она молчала, глядя на мечника безжизненными глазами.

— Мы… мы — Анамнезис.

— Такая же упрямая, как твой брат. — Он наконец отвел взгляд. — Ты готов, Хайон?

Я был готов. Бросив на Анамнезис последний взгляд, мы вышли из Ядра. Нефертари и Леор немедленно начали по-ребячески поддразнивать друг друга. Что касается меня, то после совершенного Телемахоном у меня все еще не было слов. Если сейчас я скажу вам, что в последующие годы наш мечник и рассказчик стал личным вестником Абаддона, на которого возложили обязанность провозглашать Девяти легионам волю магистра войны, то вы, возможно, начнете понимать причину этого.

В помещения позади нас гуськом зашла первая процессия закутанных в рясы техножрецов. Они начали распевать ритуальные гимны — церемония, которую необходимо было соблюсти, прежде чем жрецы смогли бы демонтировать душу «Тлалока» и переправить Анамнезис на «Дух мщения».

— Я обошелся с тобой несправедливо, — признался я Телемахону. — И сейчас это исправлю.

Глава 18

КОПЬЕ

Впервые я увидел Град Песнопений в ту ночь, когда мы омрачили своим присутствием его небеса. Многие из группировок Девяти легионов говорят о той битве так, словно участвовали в ней, и рассказывают, как доблестно сражались, хоть и не были готовы встретиться с численно превосходящим врагом. Они пользуются этим, чтобы клеветать на нас, — как будто могут нас уязвить, утверждая, что мы лишены чувства чести. Некоторые из историй даже клятвенно уверяют, что в том бою мы носили черное, словно уже стали Черным Легионом по названию, как и по духу.

Все это ложь. Говоря подобное, прочие группировки умащивают свои языки обманом, причина которого — гордыня и зависть. Многие военачальники хотели бы по праву заявлять, что присутствовали в одном из самых определяющих сражений Девяти легионов, а те, кто действительно там был, выискивают объяснения своему поражению. И все же истории сохраняются, отбрасывая на происхождение Черного Легиона тень зависти. Наши соперники продолжают настаивать, что исход того дня определила грубая сила. Как еще оправдать свою неудачу, если не сделать вид, будто поражение было неизбежно?

Быстро, яростно, эффективно. Вот как все произошло. При всей мощи «Духа мщения», в его залах находилась лишь горстка воинов. Даже на орбите враги превосходили нас в соотношении двадцать к одному.

Как же мы тогда взяли верх? Ответ прост. Мы победили благодаря дерзости нападения и верности друг другу. Победили, вцепившись в глотку.

Планета называлась Гармонией. Для меня даже сейчас остается загадкой, было ли это искажением изначального эльдарского имени, или же всего лишь тщеславным заблуждением III легиона. Несмотря на то что Дети Императора раскололись при Скалатраксе, Град Песнопений служил прибежищем для многих группировок III легиона и их союзников. Обитаемый мир с богатыми рудами спутниками, которые поочередно захватывали враждующие города-государства Механикум. Система была не более мирной, чем любое другое место в Оке. Ее называли своим домом десятки группировок.

Все наши познания об устройстве города строились на описании Телемахона. У нас не было тактических гололитов и схем текущего размещения обороны. Одно из последних моих отчетливых воспоминаний перед путешествием — как мой недавно освобожденный брат в серебристой маске качает головой в ответ на один из многочисленных вопросов Абаддона.

— Телепортация там так же ненадежна, как и во всем Оке.

Это никого не удивило.

— Штурм планеты будет возможен только при помощи десантных капсул.

Абаддон тряхнул головой.

— Это не потребуется. Мы выиграем схватку, не ступая на саму планету.

Я помню о путешествии к Гармонии чрезвычайно мало. По просьбе Абаддона на меня легла тяжкая обязанность, и на что-либо другое не оставалось сил. Я приступил к своей работе еще до того, как когнитивные системы Анамнезис полностью установили на борту «Духа мщения». Абаддон, по крайней мере, чувствовал, что вверяет мне этот нелегкий труд, а я даже не знаю о судьбе Итзары.

— Ты увидишь ее, когда мы доберемся до Града Песнопений, — пообещал он мне. — Она восторжествует и будет править или же окажется подчинена и станет служить. Но, так или иначе, ты увидишь ее, когда пробудишься.

Его слова сложно было назвать ободряющими. Тем не менее я приступил к тому делу, которое он мне поручил.

Я стоял на коленях в центре стратегиума и простирал свои чувства наружу — ночь за ночью и день за днем. Моя концентрация до последней йоты была обращена на то, чтобы цепляться за холодную сущность за пределами звездолета, удерживать ее психическим захватом и тянуть вместе с нами по неспокойным волнам Ока. Вообразите себе, что тащите труп в океане густой жижи. Представьте изнурительное плавание, когда усталая рука грозит разжаться, стоит отвлечься лишь на один удар сердца.

Такова была моя задача. «Дух мщения» двигался, а я тянул следом за нами колоссальный мертвый груз.

Я даже слабо осознавал течение времени. Позднее братья рассказали мне, что на переход у нас ушло несколько месяцев странствия, — однако я помню лишь размытые пятна перед глазами, вызывавшие головную боль, да бесконечные нашептывания Проклятых и Нерожденных. Время перестало что-либо значить. Порой казалось, будто я только что приступил к делу — в иные же дни я с трудом мог вспомнить что-либо из своей жизни за пределами абсолютного сосредоточения, необходимого, чтобы сделать то, о чем меня попросил Абаддон. Помню, как обливался п о том от требовавшихся усилий. На протяжении нескольких месяцев я только концентрировался, потел, сыпал проклятьями и страдал от боли.

Это Нефертари кормила меня питательной пастой и подносила воду к моим губам. Моя подопечная массировала и разрабатывала мне мускулы, предотвращая спазмы, и заботилась о том, чтобы меня не постигло истощение. Я ни разу не поблагодарил ее, поскольку так и не узнал, что она была там. Они с Гирой присматривали за мной, пока я стоял на коленях, погруженный в медитацию. Чужачка уходила лишь для того, чтобы передохнуть в Гнезде, а волчица вообще не покидала своего места возле меня.

Перед тем как приступить к своим обязанностям, я вернул Телемахону былую личность. Впоследствии мечник признавался мне, что за время путешествия много раз приходил посмотреть на меня и раздумывал, нанести удар или же удержать руку. У него это звучало так, будто, устояв, он оказал мне милость, однако я не глупец. Тогда, как и всегда потом, он боялся Гиру и Нефертари. Выступить против меня означало навлечь на себя гибель от их когтей.

В то время я никак не ощущал этой напряженности. Я стоял на коленях, безмолвный и сосредоточенный, и тянул через пустоту позади нас колоссальную массу холодной стали и мертвого железа.

Наконец раздался голос. Глубокий, гортанный голос, который преодолел бурлящее давление моей концентрации. Он произнес мое имя.

— Хайон.

Я ощутил руку на своем плече. Братское прикосновение, твердое и благодарное. Оно медленно, очень медленно возвращало меня к себе самому.

От яркого освещения просторного мостика «Духа мщения» казалось, будто в глаза мне брызнули кислотой. Ко мне вернулись звуки: суматоха трещащих сервиторов и крики экипажа. Потребовалась почти целая минута, чтобы я смог разглядеть экран оккулуса, где перед нами вращалась прекрасная планета с красной почвой и черными морями. На единственном массиве суши располагался один громадный рукотворный выступ, видимый с орбиты, нечто черно-серое. Это могло быть только Градом Песнопений.

— Воды. — Слово вырвалось из моей опаленной гортани сухим хрипом. — Воды.

Нефертари поднесла к моим губам оловянную чашку с водой. По языку прокатился холодный поток с металлическим привкусом фильтрационных химикатов и старой отливочной формы. Мне никогда еще не доводилось пробовать ничего настолько сладостного.

Реальность мало-помалу возвращалась ко мне. Корабль вокруг меня содрогался. Я пробудился, когда битва уже шла.

— Итзара? — спросил я свою подопечную. — Машинный дух…

Я едва мог говорить. Пересохшая глотка отказывалась повиноваться.

— Она?..

— Она жива. — Нефертари прижала к моему лбу холодные кончики пальцев.

Ее кожа раскраснелась здоровьем от недавнего приема пищи, а черные волосы стали на ладонь длиннее, чем были до того, как я погрузился в транс. Прошли месяцы. Этот факт давался мне с трудом.

— Она победила?

— Она жива, — повторила эльдарка.

— Хайон. — Присутствие Абаддона заставило меня собраться с мыслями.

Он стоял неподалеку — ожившее рядом со мной прошлое. Аляповатой брони пилигрима Преисподней больше не было, ей на смену пришел покрытый вмятинами и трещинами комплект боевых доспехов, выполненных в черной расцветке юстаэринцев. Он был вооружен простым силовым мечом, и ничем более. Я ожидал, что он зачешет волосы назад и соберет их в изукрашенный племенной хвост, однако черные пряди остались грязными и спутанными, ниспадая на его лицо.

— Ты готов, брат?

Я не был уверен в ответе. Меня одолевала слабость — казалось, будто внутренний часовой механизм моего разума забит прогорклым маслом. Я заставил слезящиеся глаза отыскать оккулус. Все происходило слишком быстро, чтобы я мог поспеть за событиями. Раздавались приказы на знакомом мне языке, однако их смысл все еще оставался мне недоступен.

Нас окружал, преследовал и пытался блокировать флот — фрегаты сопровождения, обогнавшие крейсеры-матки в нетерпеливых атаках. Огонь орудий бессильно молотил по несокрушимым щитам «Духа мщения».

Я увидел Цах'ка, выполняющего свои обязанности смотрителя на новой командной палубе. Экипаж рабов и слуг с «Тлалока» выкрикивал сообщения и обслуживал свои посты с контролируемой, упорядоченной поспешностью. Я чувствовал их бритвенно-острое нетерпение, их голод и ощущал, как их наливающиеся ауры сгущают воздух вокруг. Они могли бы запаниковать, но их успокаивал опыт. Все работали, громогласно отчитывались и делали то, что им велели и чему их учили.

— Ультио, — позвал Абаддон через весь мостик. — Говори.

— Пустотные щиты держатся, — раздался голос Анамнезис, эхом раскатившийся по просторному залу.

— Будь наготове. Мы вот-вот бросим копье.

— Абаддон! — рявкнула она в ответ.

Ее голос был не просто наделен эмоциями, а насыщен ими. Казалось, что ей настолько не терпится, что она сейчас засмеется.

— Дай мне убить их. Дай сорвать железо с костей их кораблей и задушить среди холода пустоты.

— Скоро, Ультио, скоро.

В голосе командующего слышалась симпатия. Симпатия к ее кровожадным репликам, быть может.

— Продолжай держать щиты, пока мы выходим на низкую орбиту. Выдвигай орудия.

— Повинуюсь.

Она согласилась с его распоряжением, и вот тогда-то я ее и увидел. Анамнезис не была закрыта и заперта за охраняемыми дверями в сердце корабля, как на «Тлалоке». Ее бак-вместилище стоял посреди стратегиума, что открывало ей отличный вид на мостик и его экипаж. Второстепенные когнитивные капсулы, содержавшие в себе ее необозримый интеллект, были прикреплены по всем стенам командной палубы и рассыпались по потолку, словно улей с гремящими и лязгающими жуками. Многие из них заменили собой знамена старых войн, которые свисали с балок до реактивации «Мстительного духа».

На центральном возвышении, где когда-то вершил суд Хорус Луперкаль, в своей бронированной оболочке жизнеобеспечения плавала Анамнезис. От хищных эмоций ее лицо кривилось практически в оскале. Пальцы скрючивались в холодной аква витриоло в ответ на жажду крови, исходящие эманации которой я ощущал. Она выглядела более живой, чем мне доводилось видеть за все десятки лет после ее погребения. Не человечной, только не с этим звериным выражением лютого голода, но определенно живой. Что в ней изменилось, когда она соединилась с машинным духом этого императора линкоров?

Абаддон назвал ее «Ультио». Слово из высокого готика, означающее «отмщение».

«Анамнезис», — отправил я ей импульс.

Мой мысленный голос звучал заторможенно от долгого неиспользования.

«Хайон», — передала она в ответ по каналу.

Я чувствовал, что она отвлечена, что ее мысли полностью поглощены наслаждением от охоты на более слабую добычу.

«По моей коже ползают паразиты, они колют мою плоть, оставляя мелкие царапины плазмой и лазерами».

«Я никогда не слышал, чтобы ты так говорила. Кто ты?»

В ответ нахлынуло ощущение личности.

«Я — Анамнезис. Я — Итзара Хайон, сестра Искандара Хайона. Я — „Дух мщения“. Я — Ультио».

Облегчение яростно боролось с непроходящим замешательством. Мне жгуче хотелось задать ей сотню вопросов, но времени не было, совсем не было.

— Пора, брат, — произнес Абаддон. — Бросай копье.

Копье. Моя обязанность.

Я в последний раз сосредоточил свои силы на колоссальной массе там, в пустоте. Сперва я откинул маскирующий покров Эфирии, который скрывал копье из виду. Вражеский флот немедленно направил на него свои орудия.

— Быстрее, Хайон. Быстрее.

— Ты. Не. Помогаешь.

— Бросай копье!

Я обвил его удушающей хваткой, чувствуя своим сознанием каждую ледяную грань. А затем, сконцентрировавшись до последнего предела, метнул копье в планету, именуемую Гармонией.

В тот миг вокруг меня сомкнулась тьма. Сознание покинуло меня. Вместе с ним скрылась и память.

Впоследствии другие говорили мне, что я поднялся на ноги, скривив пальцы, будто когти, и закричал на город, который вот-вот должен был убить. Не могу сказать, правда ли это, поскольку не помню ничего, кроме ликующего, головокружительного облегчения в миг, когда копье вышло из-под моего психического контроля. Порой сильнее всего осознаешь бремя лишь тогда, когда оно наконец падает с твоих плеч.

«Дух мщения» задрожал, сопереживая Анамнезис в ее капсуле жизнеобеспечения. Реальность сгустилась вокруг меня как раз вовремя, чтобы я успел увидеть, как копье рассекло вражеский флот — слишком быстро для их тяжелых орудий — и вспыхнуло в атмосфере Гармонии.

Абаддон остался рядом со мной и помог встать. Меня терзала такая тошнота, что даже моя усовершенствованная физиология давала сбой. Мучаясь от слабости, последовавшей за психическими усилиями, я наблюдал, как у нас на глазах разыгрывается гамбит Абаддона.

Град Песнопений был готов отразить штурм. Заполнявшие горизонт бронированные бастионы нацеливали в небо защитные турели и зенитные орудия. Но одно дело отбить вторжение, и другое — устоять в катаклизме. Несмотря на слабость, я не удержался от того, чтобы понаблюдать за падением копья, глядя на него глазами обреченных на поверхности.

Над Градом Песнопений погас день. Широко раскрытыми и обращенными вверх глазами чернорабочих, рабов для удовольствий и воинов III легиона я видел, как стрелковые укрепления полыхнули в беспомощной ярости, когда на месте солнца начала разрастаться тень. Визгливые гимны, транслируемые вокс-башнями, утонули в металлическом грохоте защитных батарей, озаряющих темнеющее небо. Черный силуэт, поглотивший светило, вспыхнул в падении — сперва полыхнув при входе в атмосферу, а затем загоревшись от ярости пушек Града Песнопений.

Небеса расколол удар грома: падающее копье пробило звуковой барьер. Оно рушилось уже не по прямой — мчась вниз, оно крутилось, от корпуса струился черный дым, а на хребтовых укреплениях ревело пламя.

С момента, когда оно вошло в атмосферу Гармонии, до мига удара о землю прошло меньше минуты. Достаточно, чтобы обитатели увидели падающую на них смерть. Недостаточно, чтобы что-либо предпринять.

Оно врезалось в землю с мощью топора Бога Войны. Все глаза, которыми я смотрел, ослепли. Все чувства, которые я разделял, погрузились во тьму и холод. С орбиты мы видели лишь черную завесу удушливого дыма, расходящуюся над городом. Наши сенсоры фиксировали тектонические подвижки такой интенсивности, что по другой стороне планеты шла дрожь. Сама Гармония корчилась в муках.

Думая о той ночи сейчас, я все еще испытываю чувство утраты, последовавшее за падением копья. «Тлалок» представлял собой почти два километра и восемь мегатонн древней, облеченной в железо ярости. Когда-то он странствовал меж звезд под знаменами XV легиона, и его экипаж составлял двадцать пять тысяч верных душ. Я протащил его пустой труп через все Око Ужаса, в точности как меня попросил Абаддон. А затем метнул его прямо в сердце твердыни III легиона.

На мостике «Духа мщения» раздались радостные крики, исторгнутые тысячей глоток. Я еще не пришел в себя окончательно, так что вопли почти оглушили меня. Я рискнул сестрой и пожертвовал кораблем. А теперь они все ликовали. На какое-то мгновение мне подумалось, что я сошел с ума.

— Вот вам за Луперкалиос! — Фальк торжествующе ударил обоими своими громовыми молотами друг о друга. — Давитесь пеплом.

Абаддон отвернулся от дыма разрушения, застилавшего весь оккулус. Его тихие слова прозвучали вслед за ликующими криками, став дуновением прохладного ветерка после рева урагана.

— Ультио, уводи нас обратно на высокую орбиту.

— Повинуюсь.

— Крысы вот-вот начнут спасаться с тонущего корабля. Перебьем им хребты, пока они бегут.

«Дух мщения» содрогнулся, его двигатели взревели громче и злее. Анамнезис двигалась, подражая ему, — она поплыла вверх в своей емкости, плотно сжав зубы и повелевая звездолету подниматься вместе с ней. Я все еще едва мог поверить своим глазам. Ее присутствие здесь, перед столь многими существами. Энергия ее тела и слов.

— Хайон, Телемахон, отправляйтесь к абордажным капсулам.

Я слышал слова Абаддона, но не сделал ни шагу, чтобы выполнить распоряжение. На мостике было слишком много захватывающего. Установленный высоко над многоярусной палубой оккулус демонстрировал тридцать видов извне на корпус «Духа мщения», каждый с отдельного угла обзора. Наши пустотные щиты полыхали, покрываясь калейдоскопической рябью под тщетным огнем вражеского флота.

— Они начинают меня раздражать, Ультио, — заметил Абаддон с отстраненным видом. — Начинай убивать их.

— Повинуюсь.

Находиться на борту линкора типа «Глориана», когда он открывает огонь, — ни с чем не сравнимый опыт. Все, созданное человечеством в области межзвездных премудростей, проявляется и жестоко бьет по вашему слуху и равновесию. Никакие глушители не в силах замаскировать невероятную канонаду, когда целый город орудий с ревом отправляет боезапас в черноту. Никакие гравитационные стабилизаторы не могут целиком скрыть гром, сотрясающий металлические кости корабля.

Руны на мерцающем тактическом гололите, проецируемом в воздухе над постами рядового экипажа, начали вспыхивать и пропадать. Обзорные изображения оккулуса демонстрировали, как фрегаты и эсминцы превращаются в горящие остовы, падающие в атмосферу Гармонии.

Анамнезис сопровождала каждую серию выстрелов криком. С каждым залпом ее орудий в воксе мостика раздавался очередной вопль. Я не мог сказать, что следовало первым: ее крики или же огонь пушек. Они были неотделимы друг от друга. Ее пальцы изогнулись, словно когти. Она пристально смотрела наружу из своего бака. Я сомневался, что в тот момент она видела кого-либо из нас. Ее зрение было соединено со сканирующими системами корабля. Она видела пустоту и звездолеты, с которыми расправлялась каждым судорожным движением пальцев.

Однако мы не были неуязвимы. Пустотные щиты испещрили оспины, которые превращались в разрывы, а затем — в зияющие раны. Вражеские крейсеры окружали нас, выходя на траверз и рискуя получить залп наших бортовых батарей, пока делали собственные выстрелы. Более рассудительные — или, возможно, более трусливые — боевые суда держались подальше и кромсали нас на расстоянии дальнобойными лэнсами. Я чувствовал, что Анамнезис недовольна, — это было очевидно по давящей волне, которая начала расходиться от ее изменившейся ауры. Ей хотелось сменить курс и пуститься в погоню за паразитами, царапающими и жгущими издалека ее железную кожу.

— Удерживать нос по направлению к руинам города, — скомандовал Абаддон.

Он в большей степени обращался к Анамнезис, чем к стаям мутантов, служивших рулевыми. Было похоже, что в ее связи с экипажем нового корабля нет прежнего симбиоза. Казалось, что Анамнезис гораздо меньше полагается на их когтистые руки на рулевых рычагах.

— Повинуюсь.

Ее голос в динамиках звучал яростно. Раздраженно, из-за недоступности удовольствия.

Я не смог удержаться от того, чтобы вновь не потянуться вовне, пытаясь нащупать на поверхности кого-то, кто еще оставался в сознании. Представшая мне сцена стала откровением. Центра громады, ранее бывшей Градом Песнопений, просто больше не существовало. От места падения «Тлалока» во все стороны рванулся воющий вихрь жидкого огня и разрушения. Все превратилось в пыль, пепел и пламя.

Падение одного-единственного рокритового небоскреба способно задушить облаком пыли город среднего размера. Попробуйте в таком случае представить, что будет, когда громадный мегаполис убивают при помощи двухкилометрового боевого корабля, брошенного с орбиты и несущего в сердце города тысячи тонн летучих химикатов и тактических боеголовок. Я удивлюсь, если у вас это получится. Палящий воздух был настолько густым, что в нем можно было утонуть.

Когда-то Град Песнопений был известен по всему Пространству Ока визгливыми гимнами, транслируемыми над его горделивыми вершинами: воплями страдальческого экстаза бессчетных жертв III легиона. Теперь же эти вершины попросту перестали существовать. Единственной слышимой песнью стал оглушительный гул вздымающейся земли, которая со стоном совершала тектонические подвижки в стороны от колоссального кратера. Еще недавно здесь располагался политический и стратегический центр города. Пыль, пепел и перегретый пар уже взметнулись вверх и начинали неотвратимо распространяться по всему континенту. Рана, нанесенная мной Гармонии, отбрасывала такую же тень, как та, что причинил метеорит, истребивший ящероподобных рептилий древней Земли после их непрерывного владычества на протяжении миллионов лет.

Но хотя материальный ущерб и был, вне всякого сомнения, кошмарен, еще хуже была метафизическая травма, которую я нанес планете в тот день. Уничтожив население Гармонии, я способствовал появлению тысяч демонов, рожденных в последние мгновения беспомощного ужаса и жгучей боли. Пользуясь восприятием этих злобных сущностей, я и смог пройтись среди шлака и щебня, когда-то бывших Градом Песнопений.

Повсюду вокруг себя я ощущал нечто, состоящее из примитивных эмоций и истерзанных душ: порождений страдания, ужаса и меланхоличного наслаждения. В окружающей мгле проплывали силуэты. Большинство из них были слишком уродливы для человека, даже в общем понимании. Казалось, что некоторые из проходящих мимо призраков пошатываются, возможно обожравшись ужасом, который породил их на свет. Большинство прочих сидели, сгорбившись. Стремительный ливень из песка и камешков лязгал по их бронированным шкурам, пока они пожирали обугленные останки миллионов рабов, слуг, союзников и властителей мертвого города и выпивали их все еще вопящие души.

Все это выглядело так, словно вскрыли колоссальный нарыв, и теперь порча свободно растекалась по измученной земле.

Меня вновь вернул в чувство голос Абаддона:

— Каково это — уничтожить мир одним ударом, брат?

Я выдавил из себя слабую улыбку:

— Утомительно.

Казалось, будто его золотистые глаза поглощают свет. Так умирают звезды: пожирая сияние, которое когда-то дарили Галактике.

— Отправляйтесь к абордажным капсулам. Хайон. Время уже почти пришло.

Я все еще не подчинялся приказу. Теперь с поверхности уже поднимались первые корабли. Они двигались вне строя и порядка, спасаясь с обреченной планеты. Я задержался на мостике, когда мы открыли по ним огонь. Некоторые рушились обратно на землю в огне, другие мы пропускали в целости. Если наши пушки и выбирали цель согласно некоему смыслу и плану, то я не мог понять этой схемы.

Абаддон то ли почувствовал, то ли угадал мои неторопливые раздумья и ответил на них, кивнув в направлении Анамнезис, занимавшей почетное место командира.

— Я позволяю ей сбросить поводок, — пояснил он. — Даю нашей богине пустоты убивать так, как она считает нужным. Видишь, как она расцветает?

Анамнезис ничто не сдерживало: орудия «Глорианы» повиновались каждому ее вздоху, и она убивала, чего ей недоставало в бытность душой-ядром «Тлалока». Она была самим боевым кораблем, воплощением «Духа мщения», и это проявлялось в каждой напряженной мышце и каждом ударе рук, рассекающих аква витриоло. Машинный дух флагмана не подчинил ее. Она вобрала его надменную жестокость в себя. Абаддон был прав. Она расцветала.

Анамнезис была беспощадна к бегущим вражеским звездолетам, вспарывая их смертельными выстрелами носовых лэнсов снова, снова и снова — далеко за пределами математической точности, необходимой для того, чтобы просто обездвижить или уничтожить противника. Она терзала их. Пожирала их.

Абаддон позволял это. Поощрял.

Я не заметил Саргона. Он возник как будто из тени Абаддона и указал своей боевой булавой на оккулус. Его юное лицо оставалось совершенно безмятежным даже сейчас, когда прочим бесчисленным членам экипажа приходилось перекрикивать грохот. Саргон, как всегда, являл собой спокойствие в сердце бури. Это его обыкновение я еще множество раз отмечу в будущем.

Абаддон заметил жест Несущего Слово и кивнул. Он повторил его, направив на оккулус свой простой солдатский меч и выделив один из кораблей в спасающейся группе.

— Вот.

В соответствии с его выбором, руна звездолета на тактическом гололите начала пульсировать тускло-красным светом. Наши ауспик-сканеры захватили новую добычу, и я прочел поток данных.

«Прекрасный». Крейсер типа «Лунный», модель корпуса «Гальцион». III легион. Рожден в орбитальных доках над Священным Марсом.

— Пусть остальные бегут, — распорядился Абаддон.

Анамнезис крутанулась в своем баке. Ее пальцы были до сих пор скрючены, будто когти.

— Но…

— Пусть бегут, — повторил Абаддон. — Ты поиграла со своей добычей, Ультио. Сосредоточься на «Прекрасном». Это из-за него мы здесь.

— Я могу уничтожить его. — Интонацию этой новой Анамнезис пропитывала злоба. — Могу отправить его на землю разорванным и горящим…

— Ты получила свои указания, Ультио.

Казалось, что Анамнезис воспротивится, предпочитая утолять собственную страсть к битве, а не подчиняться своему новому командиру. Но она уступила. Мышцы расслабились, и из динамиков мостика раздался ее выдох.

— Повинуюсь. Вектор преследования рассчитан.

Пока экипаж трудился, воплощая эти приказы в жизнь, Абаддон еще раз обернулся ко мне:

— Хайон, пора. Мне нужно, чтобы ты был готов, если есть хоть какая-то надежда, что это сработает.

Впервые за последние годы я отсалютовал вышестоящему офицеру, ударив кулаком поверх сердца.

За многие тысячи лет, которые я прожил, сражаясь и выживая в бушующих по всей галактике войнах, я давно успел приучиться к бесстрастности в бою. Схватка может будоражить кровь, особенно когда встречаешь ненавистного врага, однако прилив адреналина — вовсе не то же самое, что беспорядочный гнев. Эмоции приемлемы. Недостаток самоконтроля — нет.

Одна из самых сильных сторон Черного Легиона заключается в том, что война для нас не содержит в себе ничего мистического. Мы сражаемся, поскольку нам есть за что сражаться, а не боремся на глазах у богов в лихорадочном состязании за обещанную неуловимую славу.

Война для нас — обычное дело. Это работа. Мы разобрали ее по косточкам и выяснили, что там нечего бояться и нечего праздновать — это всего лишь наша задача, которую мы должны выполнить с беспощадной сосредоточенностью ветеранов. Воинская доблесть Черного Легиона измеряется не тем, сколько черепов мы забрали, и не тем, как много миров трепещет при звуке нашего имени. Мы гордимся хладнокровной концентрацией, безжалостной эффективностью и тем, что выигрываем все битвы, какие только можем, не считаясь при этом с ценой.

Еще случаются моменты личного триумфа и горячки гордыни — мы остаемся воинами-постлюдьми, а потому подвластны тем остаткам человеческих эмоций, что несем в себе, но они второстепенны по отношению к целям легиона. Суть не в том, чтобы жертвовать чувствами и полнотой жизни, а в том, чтобы обуздывать их во имя высшей цели. Легион — это все. Важна победа. Посредством подобной верности и единства мы исполняем дело нашего легиона и нашего магистра войны, а не вершим волю Пантеона.

А что же после боя? Пусть Четверо богов наделяют силой, кого сочтут нужным. Пусть Империум демонизирует любого из нас, кого пожелает проклясть. Это должно заботить лишь слабых людей.

По крайней мере, таков наш идеал. Если бы я заявил, будто все военачальники Черного Легиона выше подобных вещей, это было бы ложью. Как и в любой группировке или завоевательной армии, у нас есть стандарт, которому не каждый в силах соответствовать. Порой Эзекарион не дотягивает до него. Я не раз забирал черепа в тяжелых битвах или же полностью утрачивал остатки сдержанности и выкрикивал в лицо съежившимся врагам свое имя и титулы.

Даже Абаддону за эти тысячи лет доводилось сбиваться с пути. Как он любит говорить, истина дается не сразу.

Захват «Прекрасного» сформировал нас еще до того, как мы официально надели черное облачение Легиона. Абаддон наплевал на все представления о славе и известности. Он ударил со всеподавляющей силой, чтобы достичь одной-единственной цели. Мы не медлили в небе над Гармонией, не разносили вражеский флот в труху и не превращали все города планеты в пыль. Не грозили по воксу, требуя у слабого противника капитуляции и покорности. Абаддон вверг врагов в смятение, а затем вцепился в горло. Победа превыше всего.

Прошло так много времени с тех пор, когда я сражался за что-то иное, нежели выживание. Именно это в наибольшей мере задержалось в моем сознании с того дня. У меня вновь были братья. У нас были приказы и план атаки. Была общая цель.

Что же касается самого сражения, скажу вам так: оно было прямолинейным в своей простоте, хотя и более ожесточенным, чем ожидал кто-либо из нас. Абордажи всегда проходили яростно: одна из сторон бьется, оказавшись загнанной в угол, а другая — будучи практически полностью отрезанной от подкреплений. Некоторые из самых худших бесчинств войны, какие мне только доводилось видеть, происходили в ходе абордажных боев.

Едва восстановившись после транса, ослабев от применения психических сил и все еще слабо представляя, что последние несколько месяцев сделали с Анамнезис, я направился к люлькам абордажных капсул, приказав отделению рубрикаторов держаться возле меня. Телемахон, Нефертари и Гира ждали меня. Мое место было рядом с ними, в первой волне.

В том, что случилось дальше, для меня мало веселого. В этот поздний час ложь никому не поможет, и я пообещал говорить правду, поэтому именно так я и поступлю. Итак, вот правда. Вот как родился Черный Легион, пройдя крещение кровью и заплатив цену, которую я так и не смог простить.

Глава 19

СЫН ХОРУСА

Мы врезались в корпус с силой громового удара. Тряска еще не утихла, а мы уже били по рычагам сброса ремней и вскакивали с фиксирующих кресел, считая каждый мучительный удар сердца. Буры и магнамелты прогрызали дорогу через спрессованные адамантиевые сплавы, и мы, словно цепкий клещ, всверливались в железную плоть «Прекрасного».

— Десять секунд, — произнес машинный дух штурмовой капсулы.

Его голос вырывался в темное нутро капсулы из трех вокс-горгулий. Судя по всему, замысел скульптора заключался в том, что твари вспарывали себя и пожирали собственные внутренности. Какой бы смысл в этом ни заключался, для меня он оставался недоступен. Я старался не воспринимать это как зловещее предзнаменование.

— Пять секунд, — вновь раздался безжизненный голос.

Я сжал болтер, готовясь идти первым. Во мраке меня толкали другие закованные в броню тела. Я чуял мускусную пудру на крыльях Нефертари и химический запах, исходящий от вен Телемахона. Они оба были напряжены, словно лезвие, и переполнены адреналином. От них разило жаждой крови. Мехари и Джедхор были Мехари и Джедхором — безжизненными, однако верными и спокойными.

— Прорыв, прорыв, — сообщил машинный дух. — Прорыв, прорыв.

Диафрагменный шлюз капсулы провернулся и раскрылся под стоны протестующей гидравлики, открывая пустой коридор снаружи. Телемахон оглянулся на меня.

Я простер сознание вперед, нащупывая контакт с находящимися поблизости душами. Мое ищущее восприятие почти сразу же наткнулось на мысли и воспоминания. Мешанину человечного и чудовищного, от которой я рывком вернулся обратно в свою голову.

— Смертные. Группа. Недисциплинированные.

Телемахон вдавил активационные руны на трех гранатах. Он метнул их, и гранаты с музыкальным лязгом отрикошетили от стен. Спутанная каша человеческих эмоций растворилась в стонах и воплях, последовавших за взрывами. Коридор затянуло дымом. Телемахон скользнул внутрь.

«За ним», — велел я своим рубрикаторам.

Мы начали продвижение. Телемахон бегом вел нас через дым, что вынуждало рубрикаторов неловко наклоняться вперед и мчаться, шумно топая. Какой бы алхимический состав ни содержался в гранатах мечника, он лип к нашему керамиту с цепкостью смолы. Нас всех покрывало вещество пепельного цвета, сделавшее доспехи тускло-серыми. Чистыми оставались только клинки оружия. Их силовые поля злобно трещали, выжигая всю грязь.

Телемахон не раз оглядывался на меня, и я ощущал буйство чувств, бурливших по ту сторону его лицевой маски. Возвращение к былому себе позволило ему вновь испытывать свои божественно обостренные эмоции, однако, освободив мечника, я прекратил полностью ему доверять.

Гира не отставала от нас. Если мне и нужно было напоминать о том, что она — не настоящая волчица, это было сейчас особенно заметно по тому, как липкий пепел не мешал ей, хотя спутывал шерсть и застилал немигающие глаза. Для того чтобы смотреть, зрение ей не требовалось.

Нефертари была так же разукрашена пеплом, как и остальные, хотя ее угловатый шлем с гребнем нездешней работы и создавал более характерный силуэт. В этом шлеме было что-то от клюва хищной птицы — по неизвестным мне причинам эльдарская дева увенчала его плюмажем из белых перьев. Те немедленно стали грязными.

Моя подопечная была увешана оружием. К броне были пристегнуты экзотические пистолеты и карабины эльдаров с укороченным стволом. В руках она держала искривленный клинок длиной почти что в ее собственный рост — редкий даже среди ее рода клэйв, на мерцающих плоскостях которого были вытравлены змеящиеся иероглифы. Несмотря на тусклость ее комморрской ауры, я чувствовал, как она возбуждена, наконец-то получив свободу: свободу охотиться, свободу вкушать боль, свободу утолять нескончаемую жажду своей души. Волнение эльдаров обладает странным психическим резонансом. У нее это была нездоровая сладость, будто мед на корне языка.

— У меня нарушена вокс-связь с кораблем, — передал Телемахон по каналу ближнего действия.

— У меня тоже.

«Ашур-Кай?»

«Хайон? Мой ученик?»

Он уже давно меня так не называл.

«Прости бывшему наставнику его тревогу. После телекинетического подвига, который ты совершил с „Тлалоком“, я опасался, что ты будешь слаб несколько следующих месяцев. Но мы поговорим об этом позже».

«Поговорим. Сообщи Абаддону, что мы… Погоди. Погоди».

Телемахон вскинул руку, остановив нас, когда мы вышли из сферы действия дымовых гранат. По палубе впереди рыскало существо — отчасти Нерожденный, отчасти сотворенное в лаборатории чудовище, — которое приближалось к нам неровной поступью. Три его конечности плохо подходили для ходьбы, поскольку каждая представляла собой многосуставчатый хитиновый клинок. Первое, что я заметил, — у него не было глаз, и оно ориентировалось, нюхая воздух. Второе — что его органы располагались снаружи тела.

Ашур-Кай не ошибся. Мне была ненавистна слабость, все еще сковывавшая меня. После нескольких месяцев, проведенных почти без движения, вряд ли стоило удивляться дряблости мышц, однако человек — гордое создание. Я был воином-командующим большую часть своей жизни. Мое достоинство уязвляло то, что меня сопровождают и защищают на задании, которое я мог бы выполнить в одиночку.

Тварь просеменила ближе, слепо обнюхивая воздух. Вес Саэрна в моих руках выматывал. Не задумываясь, я призвал силу, позволив варпу просачиваться сквозь мою ослабевшую плоть и оживлять ее своим прикосновением.

В тот же миг, как я ощутил благословенный приток свежих сил, существо повернуло ко мне свою продолговатую голову. Плоть на лишенной лица морде растянулась, открывая отверстие. Влажно хлюпая, тварь отрывистыми толчками втянула воздух.

«Кто кто кто кто кто…»

Еще до того, как я успел пошевелиться, Нефертари пришла в движение. Эльдарская дева бросилась вперед. Ее клэйв пел от электрического разряда. Голова твари с лязгом упала на пол, стремительно превращаясь в мясистую жижу. За ней последовало тело, дергавшееся в конвульсиях, пока таяло. Мы двинулись дальше, держа оружие наготове.

«Сообщи Абаддону, что мы почти готовы».

«Хайон, он выглядит нетерпеливым».

«Так передай мое сообщение и успокой его, старик».

— Они тебя чуют, — тихо произнес Телемахон, не оборачиваясь.

— Я буду аккуратнее.

— Не тебя, Хайон. Ее.

Я посмотрел на свою подопечную. Такой широкой, абсолютно нечеловеческой улыбки я еще ни разу не видел на ее лице. На смертоносном лезвии клэйва с шипением испарялся ихор.

— Нам противостоят дети Младшего бога, — продолжил Телемахон. — Они чуют ее душу.

Мечник указывал путь. Мы сражались снова и снова, всегда убивая столкнувшихся с нами существ до того, как те успевали скрыться или позвать на помощь. Тех, кто вставал на дыбы и бился с нами, повергали клыки Гиры, клинок Телемахона и клэйв Нефертари. Я неохотно берег силы для предстоящей борьбы. Это само по себе было испытанием.

Все это время корпус вокруг нас продолжал сотрясаться — сперва от попаданий орудий «Мстительного духа», а затем — когда собственные пушки «Прекрасного» беспомощно открыли ответный огонь.

— Кто командует этим кораблем? — спросил я Телемахона.

— Прародитель Фабий. — Голос мечника был полон отвращения. — Мы не называем его «Прекрасным». Мы называем его «Мясным рынком».

— Очаровательно.

— Радуйся, что мы берем его на абордаж сейчас, когда повсюду хаос из-за эвакуации. Это крепость кошмаров, колдун. Будь Прародитель готов к нашему появлению, мы бы уже были мертвы.

Но даже стычек с одной только мерзостью, которой позволяли бродить и гнить в залах корабля, уже вполне хватало. В каждом коридоре Нефертари увлажняла свой клэйв, прорубая дорогу сквозь людей-слуг с переделанными скелетами и чудовищных Нерожденных, от которых разило алхимическим вмешательством. Жизнь в преисподней отнимает способность испытывать шок от физического облика любых существ, однако эти представляли собой тошнотворную помесь человека, мутанта и Нерожденного — они разлагались, еще будучи живыми, и от них несло как природными, так и противоестественными выделениями. По стянутым швами и раздутым лицам, словно слезы, стекали ихор, гной и сотворенные варпом химикалии.

Я поднял отсеченную голову чего-то, что было человеком, пока его не «одарили» тремя рядами заточенных зубов на верхней и нижней челюстях. Оно продолжало таращиться на меня уцелевшим глазом, а измененный рот тщетно щелкал клыками в моем направлении.

«Есть есть есть есть…»

Ухватив голову за волосы, я размозжил ее о ближайшую стену.

В нескольких коридорах мы столкнулись с чистокровными людьми из экипажа, вооруженными фанатичной верой в собственное предназначение и преданностью хозяевам, — однако мало что могло по-настоящему нам навредить. Они вели военную игру двумя способами: либо атаковали стадом потной вопящей плоти, либо же стояли разрозненными рядами и вели огонь из пистолетов, автоганов и пулевых винтовок.

Не путайте подобное поведение с отвагой. Когда имперский гвардеец остается на месте, вверяя свою душу Императору и вызывающе крича нам в лицо, пока мы прорезаем себе дорогу по его траншеям — это отвага. Возможно, тщетная и неуместная, однако, несомненно, отвага.

В тех залах нас встретили истерзанные безумцы в лохмотьях, и на их изуродованных лицах ясно читался фанатизм глупцов. Они вопили, привлекая внимание своих господ, благословение Младшего бога и удачу, необходимую, чтобы остаться в живых, когда среди них шла смерть. Многие группировки отправляются на битву, окружая себя стадами такого болтерного мяса. Оно полезно для множества тактических задач, не последняя из которых состоит в том, чтобы вынудить врага тратить боеприпасы и уставать, уничтожая преданных ничтожеств. Мы используем их и сейчас, в Черном Легионе, — их орды рассыпаются по полю боя перед нашими армиями, гонимые вперед устрашающими песнопениями наших апостолов и жрецов войны.

Среди наших последователей из числа людей и мутантов в изобилии встречаются смельчаки, не ошибитесь на этот счет. Но не там, не в тот день на борту «Прекрасного». То были отходы рабства и неудачных экспериментов, которых притащили на борт эвакуационного корабля их спасающиеся хозяева.

Мы с Телемахоном заняли позицию в авангарде, шагая в железную стену огня мелкокалиберного оружия. Пули разлетались о мой доспех, как градины о танковую броню. Более мягкие сочленения доспехов были уязвимее — пуля попала в цель, и сустав моего правого локтя как будто укололо булавкой. Еще одна вдавилась сбоку мне в шею, вызвав пульсирующую, давящую боль в позвоночнике. Они раздражали, утомляя меня еще сильнее. Не серьезно. Не смертельно.

Варп заструился сквозь меня, набирая оперное крещендо. Я практически не направлял его. Контроль требовал внимания и концентрации, а я был слишком слаб, чтобы верно следовать этим добродетелям. Когда я выпустил волны незримой силы в темные коридоры, податливая плоть рабов III легиона взорвалась костяными хребтами и сползающими пластами кожи. Их поразили необузданные мутации, на сей раз не связанные ни с какими эмоциями.

Мы не стали останавливаться, чтобы положить конец страданиям тварей с бурлящей плотью и изменяющимися костями. Они определили собственную судьбу в тот миг, когда подняли на нас оружие.

Телемахон безошибочно указывал дорогу. Униформизм имперских технологий должен был помочь нам, поскольку каждый крейсер типа «Лунный» строился так же, как прочие, однако я вскоре перестал ориентироваться. Внутренности звездолета представляли собой лабиринт, хотя я и не мог сказать наверняка, в чем тут дело: в моей усталости или в играх варпа. Ушло больше времени, чем я ожидал, прежде чем мы наконец добрались до зала, размеров которого должно было хватить для осуществления следующего этапа плана Абаддона. Полный экипаж крейсера типа «Лунный» составляет больше девяносто тысяч человек. Мне казалось, будто мы перебили всех и каждого из них, прокладывая себе путь.

— Давай, — сказал Телемахон.

Я ощетинился от его интонации. Несмотря на усталость, по моим пальцам зазмеилось смертоносное пламя, с шипением нагревавшее воздух вокруг кистей.

— Давай, пожалуйста, — поправился Телемахон с приторной снисходительностью.

В тот момент он был чрезвычайно близок к смерти.

Я выдохнул, избавляясь от злости, и поднял Саэрн.

«Ашур-Кай?»

«Я готов, Хайон».

Я резанул сверху вниз, пропарывая в воздухе рану. Где-то на орбите над гибнущим миром то же самое проделал Ашур-Кай.

Я ожидал, что первыми из прохода возникнут Леор с Угривианом или, быть может, Фальк, если не сможет сдержать свой гнев. Я не ожидал одного из Нерожденных.

Слабосильное существо вылетело из прорехи в реальности, как будто его пинком вышвырнули из портала, и чешуйчатая плоть разбилась от силы удара об пол. Прежде чем кто-либо из нас успел среагировать, голову создания раздавил в кашу громадный черный сапог.

Из прохода вышел Абаддон. Сочленения его боевой терминаторской брони издавали рычание, звучавшее, словно гортанный рев натужно работающих танковых двигателей. Под землистой кожей тянулись черные вены. Взгляд пылал психическим золотом. В одной руке он сжимал свой видавший виды силовой меч. В другой он… он…

Он шагнул вперед, и я отшатнулся от него. Косовидные клинки когтей на его правой руке все еще звенели от резонанса, вызванного убийством Императора. Он нес Коготь. Он высадился на корабль, надев Коготь Хоруса.

Удар был почти таким же мощным, как в первый раз, когда Абаддон продемонстрировал оружие. Близость к нему подавляла меня, кружа голову медным запахом нечеловеческой крови Сангвиния и шепотом тысяч и тысяч его сынов по всей Галактике — сынов, пораженных генетическими дефектами после гибели их примарха. Я слышал каждого из них — слышал молитвы в их сердцах, слышал, как они рычат свои обеты и шепчут мантры.

Но я не упал и не опустился на колени. Я остался на ногах, стоя лицом к лицу с братом, который нес оружие, за один час сразившее примарха и Императора. В грядущие годы, когда мне было тяжело смотреть на него из-за его коварного демонического клинка и непрерывного пения хоров Пантеона, возносящих ему хвалу и мольбу, я всегда вспоминал, что в тот момент он впервые стал не только моим братом, но и магистром войны.

Позади него появились громоздкие фигуры Фалька и юстаэринцев, тени которых сгущались и становились реальными, когда воины проходили по каналу.

— Зачем ты принес это? — спросил я, переводя дух от давящего ореола молниевого когтя.

Дух оружия был столь могуч, что оно проецировало ауру, словно живое существо. Абаддон поднял огромный Коготь, с убийственной театральностью сомкнув и разомкнув косовидные клинки.

— Поэтичность момента, Хайон. При помощи оружия моего отца я уничтожу всякую надежду на его перерождение. Так… Где эта шавка, которая называет себя «Прародителем»?

Не стану переводить тушь на ненужные детали той скоротечной битвы. Достаточно будет сказать, что при помощи тридцати юстаэринцев, шестерых Пожирателей Миров и сотни рубрикаторов мы расправились со всем, что было живого на корабле между местом нашей высадки и тем местом, где мы обнаружили Прародителя Фабия. Залы боевого звездолета залило кровью и грязью, ручьи которых просачивались на нижние палубы и изливались кровавым дождем на тех рабов, кому хватило мудрости не выступать против нас.

Отделения Детей Императора занимали позиции на критически важных перекрестках, чтобы защитить корабль своего господина, и поливали болтерным огнем авангард юстаэринцев в коридорах. Болты били по терминаторским доспехам с раскатистым лязгом кузнечного молота. Попадание сотен болтов производит шум, как в самой Преисподней. Фальк и его воины шли сквозь эту губительную бурю разрывных снарядов. Бивни и рога отламывались, оставляя кровавые раны. Осколки брони сносило начисто, открывая мутировавшую плоть под ней. И все же они неуклонно продолжали идти по телам своих павших братьев. Те, кто выходил против них, гибли от когтей и молотов, и каждый обрушивающийся удар обрывал жизнь, драгоценную для Младшего бога. Те, кто отступал, покупали себе жизнь ценой гордости. Мы всегда будем помнить экипаж «Мясного рынка», дрогнувший и обратившийся в бегство перед сокрушающим натиском юстаэринцев.

Абаддон вел их, убивая своим мечом и двуствольным болтером, установленным на громаде Когтя. Однако клинки оружия, все еще запятнанные жизненной влагой Сангвиния и Императора, оставались нетронутыми.

По коридорам разносилось эхо смеха магистра войны. Я знал, что он не снизошел бы до мелочных насмешек, пусть наши враги и считали иначе. В нем струились радость битвы и братские чувства, насыщавшие его ауру. Как давно он в последний раз выступал на войну вместе со своими братьями? Слишком давно, слишком давно.

Это был Абаддон, очутившийся в своей стихии, — король-воин, идущий в первых рядах. Мы стояли плечом к плечу с ним, убивали так же, как он, и двигались среди юстаэринцев, словно принадлежали к их отряду. Они поддерживали нас. Они были нам рады. В ту ночь, когда мы шли сквозь орды преображенных алхимией бедолаг, выстроившихся в очередь под клинок забойщика, мы были едины.

Боги варпа, мне потребовались месяцы, чтобы очистить свой разум от зловония этого корабля.

Наше шествие сбилось с шага лишь тогда, когда мы добрались до апотекариона. Все мы уже давно привыкли к кошмарам, и нас заставила остановиться не содеянная над плотью ересь, в изобилии творившаяся в этих помещениях. Вдоль стен тянулись стойки с законсервированным человеческим мясом, склянками для хранения органов, хирургическими инструментами — это была лаборатория, устроенная на бойне, и ее кровавое, грязное величие не удивило никого из нас. Мы и не ожидали меньшего от заблудших визионеров и генетических чародеев III легиона.

Нас заставило остановиться то, что смотритель этого места преуспел. Это не была лаборатория неудачников, потерпевших поражение на поприще одной из самых тайных и неизученных наук. Это было святилище безумцев, уже добившихся успеха.

Я понял это, как только сделал первый шаг в комнату и впервые вдохнул грязный от крови воздух. Все это время мы ошибались. Детей Императора не отделяло от клонирующего воспроизведения неизвестное количество лет. Они уже овладели этим темнейшим знанием. Мы оказались здесь не в роли спасителей, готовых очистить это место прежде, чем успеют сотворить мерзость. Для этого мы уже опоздали.

Застыл на месте даже Абаддон, всего считаные мгновения назад одержимый жаждой битвы. Он уставился на залитые кровью хирургические столы и огромные баки-хранилища, содержавшие в себе наполовину сформированные извращения самой жизни. Между аппаратурой медленно перемещались сервиторы и безмозглые рабы, обслуживавшие машины с чуткостью, которой было не место в этих грязных яслях.

Перед нами был священный генетический проект Императора, воссозданный посредством демонических знаний и низменной гениальности. В стоявших друг на друге рядах капсул жизнеобеспечения располагались мутировавшие дети и изуродованные взрослые, каждый из которых обладал одной-двумя едва-едва знакомыми нам чертами. Одно из наиболее бледных созданий-детей срослось с пятном биологического материала, покрывавшего одну из стенок его бака. Пребывая в плену этого слияния мутировавшей плоти, дитя протянуло руки, маня меня ближе. От интеллекта, светившегося в его глазах, у меня закололо кожу, как будто к ней прикоснулся лед. Еще хуже были знакомое лицо ребенка и симпатия во взгляде.

«Хайон», — передал он мне, улыбаясь среди мути экскрементов.

Я попятился, сжимая оружие в напрягшихся кулаках.

— В чем дело? — поинтересовалась Нефертари.

Она была единственной, кого не охватило отвращение или ужас. Для нее все это было очередной глупой игрой, устроенной кровавыми волшебниками мон-кеев.

— Что не так?

— Лоргар. — Я указал Саэрном на наполовину растекшееся дитя внутри грязной капсулы жизнеобеспечения. — Это Лоргар.

Чувствуя мою тревогу, рубрикаторы шагнули ближе, пытаясь образовать вокруг меня защитный круг. Я велел им отойти отстраненным импульсом.

В другом грязном баке, до краев наполненным насыщенной кислородом дрянью вместо амниотической жидкости, плавающее внутри человеческое дитя — беловолосое и темноокое — следило за каждым нашим движением широко раскрытыми, понимающими глазами. Это был один из немногочисленных не сорвавшихся экспериментов. Внешне ребенок выглядел безупречно. От этого мое отвращение не стало слабее.

— Бог Войны! — выругался Леор при виде него.

Телемахон медленно опустился на колени перед ребенком.

— Фулгрим, — прошептал он. — Отец мой.

— Встань, — сказал я ему. — Отойди.

Дитя-примарх ударилось о стекло, выбрасывая из-под нёба яд, расходившийся черным облаком. Раздвоенный язык тщетно хлестал, слизывая слизь с внутренней поверхности поддерживающей жизнь темницы. Телемахон отшатнулся назад.

В помещении хватало места для сотен баков. Многие из гнезд стояли пустыми, в большинстве размещались гудящие капсулы жизнеобеспечения, в тухлой воде которых двигались едва различимые конечности. Уже этот зал воплощал собой ересь неизмеримых масштабов. Было ли еще что-то? Было ли это все, что Прародитель смог эвакуировать с Гармонии?

Мы обернулись на звук шагов и рычание силового доспеха. К нам приближался безоружный апотекарий, носящий бело-пурпурное облачение Детей Императора. Его облачение практически терялось за чем-то, похожим на многолетнюю корку крови и плесневой гнили. Верхняя накидка была точно так же заляпана безвестной мерзостью. На плечи свисали редеющие белые волосы — все, что ныне осталось от некогда царственной гривы. Он был не старше многих других легионеров, однако выглядел совершенно сокрушенным временем. Но даже так я узнал его, равно как и все прочие.

За нас заговорил Абаддон:

— Годы были к тебе немилосердны, Главный апотекарий Фабий.

Фабий вздохнул. Даже его дыхание было омерзительно — теплое дуновение, рождаемое пораженными болезнью деснами и испещренными пятнами опухолей легкими. Он явно экспериментировал на себе самом столь же часто, как на своих пленниках, и не все эксперименты увенчались успехом.

— Эзекиль. — В его устах имя моего брата звучало, будто погребальная песнь. — Эзекиль, ты не в состоянии даже представить тот кошмар, который устроил мне сегодня.

Его заявление заставило нас замолчать — не из уважения, а в тупом изумлении от того, что он даже пытался убедить нас занять его сторону, вызвав сочувствие.

— Ущерб, причиненный моей работе… Мне не хватает слов, чтобы выразить его словами, которые ты вообще сможешь понять. Бессмысленным и бесполезным насилием ты нанес моей работе не поддающийся описанию вред. Столетия исследований, Эзекиль. Знание, которое невозможно было скопировать, теперь утрачено навеки. И ради чего, сын Хоруса? Ради чего, спрашиваю я тебя?

Даже Абаддон, которому доводилось видеть все, что в состоянии предложить Преисподняя, был потрясен тем, что творилось вокруг нас. Ему потребовалась секунда, чтобы призвать необходимые для ответа слова.

— Мы не станем отвечать тебе, мастер работы с плотью. Если кому-либо из стоящих здесь и следует пытаться оправдать свои деяния, так это тому, кто покрыт человеческими испражнениями и изрыгает отравленное раком дыхание, гордясь собственной ролью в рождении этой мерзости.

— Мерзости, — повторил Фабий, переводя взгляд на ближайшие баки.

Абортированные и изуродованные божки таращились на него в ответ с безоговорочной любовью детей к отцу.

— Ты всегда был таким узколобым, Эзекиль.

Он покачал головой. Свалявшиеся белые волосы липли к перемазанному сажей лицу.

— Ну так убей же меня, хтонийский ублюдок.

Абаддон заговорил тихим голосом, так, словно мы стояли внутри священного собора, а не в этом гнезде греха алхимии. Его слова были вызывающими, но полностью лишенными бравады и юмора.

— Фабий, я не только не стану тебе отвечать, но ты еще и обнаружишь, что я весьма несговорчив, когда дело касается исполнения приказов сумасшедших. — Он подал знак двум юстаэринцам. — Вило, Куревал. Взять его.

Терминаторы двинулись вперед. Они зафиксировали Прародителя просто, но жестко — каждый из них схватил его за руку массивным силовым кулаком. Достаточно было едва потянуть, чтобы разорвать тело апотекария на части.

Абаддон повернулся ко мне. Я знал, о чем он попросит, еще до того, как слова сорвались с губ.

— Закончи это, Хайон.

Фабий закрыл глаза. Чего бы это ему ни стоило, но у него хватило достоинства не протестовать. Я не стал оглядывать зал напоследок. Вместо этого я отсалютовал Абаддону и безмолвно обратился к моим рубрикаторам:

«Не оставлять ничего живого».

В ту же самую секунду сотня болтеров открыла огонь, заливая лабораторию шквалом разрывных выстрелов. Спустя еще секунду к ним присоединились юстаэринцы и все прочие присутствующие воины. Стекло дробилось. Плоть взрывалась. Твари, которые никогда не должны были появляться на свет, умирали с воем. Когда стрельба прикончила всех сервиторов и разбила всю аппаратуру, мои рубрикаторы и остальные нацелили болтеры, пушки и огнеметы на стоящие на палубе инкубаторы, молотя и сжигая умирающих мутантов в карательном пламени.

Прошла целая вечность, и оружие смолкло. Среди внезапно наступившей тишины капала жидкость, поднимался пар и искрили разбитые машины. Все мироздание пахло гнилостной кровью из жил ложных богов.

Молчание нарушил Фабий:

— Ты все так же устраняешь любые препятствия со своего пути, бездумно применяя насилие. Ничего не изменилось, не так ли, Эзекиль?

— Все изменилось, безумец. — Он улыбнулся нашему пленнику, поглаживая щеку Фабия одним из когтей-кос.

Мне подумалось, что он мог бы одним надрезом содрать кожу с лица Прародителя. Я надеялся, что так он и поступит.

— Все изменилось.

Из того же смежного помещения, откуда появился Фабий, раздались новые шаги. Более тяжелые. Размеренные, уверенные.

Взгляд слезящихся глаз апотекария сфокусировался на оружии.

— Я вижу, ты носишь Коготь. Ему понравится ирония.

Глаза Абаддона сузились.

— Ему?

— Ему, — подтвердил Фабий.

И вот тогда-то мы и начали гибнуть.

Булава называлась Сокрушителем Миров. Император преподнес ее в дар Хорусу, когда Первый Примарх возвысился до звания магистра войны. Хорус Луперкаль мог держать ее одной рукой, однако палица была слишком громоздкой, чтобы кто-либо из Легионес Астартес смог ей ловко орудовать. Одно лишь шипастое навершие булавы из потемневшего металла было размером с торс закованного в броню воина.

Сокрушитель Миров разнес первую шеренгу моих рубрикаторов, отшвырнув троих из них на выщербленные снарядами стены. Они не просто падали лишенными костей грудами — их суставы разъединялись, доспехи разваливались на части и лязгали о стены. Какая бы толика их душ ни оставалась привязана к доспеху, она сгинула за время, которое потребовалось мне, чтобы сделать вдох.

Ашур-Кай тоже ощутил, как это произошло. Ощутил, как рубрикаторы невероятной, невозможной смертью.

«Во имя богов, что это?» — передал мне ошеломленный мудрец.

Какую-то долю секунды происходящее казалось бессмысленным. Все остальные клонированные создания были дефектны и нежизнеспособны. Как могло это… Как?..

Я ухватился за свою связь с Ашур-Каем.

«Это… Это Хорус Луперкаль».

Не ребенок, клонированный из обрывков тканей и капель крови. Не мерзость, наполовину изуродованная мутацией и запертая внутри бака-хранилища. Это был Хорус Луперкаль, Первый Примарх, Владыка легионов Космического Десанта. Возможно, чуть моложе, чем в последний раз, когда кто-либо из нас его видел, и явно не соприкоснувшийся с Пантеоном. И все же — Хорус Луперкаль, клонированный из холодной плоти, которую взяли из сохраненного в стазисе трупа, и облаченный в доспех, снятый с его мертвого тела. Хорус Луперкаль, закованный в свою изумительную черную боевую броню, дополненную низко свисающим меховым плащом из шкуры белого волка и бледным мерцанием кинетического силового поля, защищавшего его, словно нимб.

Это был Хорус Луперкаль. Он врезался в наши неплотные ряды, сея смерть при помощи Сокрушителя Миров. Он появился из одного из дальних вестибюлей, пробужденный Фабием и подготовленный к этому моменту.

Надо отдать должное Леору и последним воинам Пятнадцати Клыков, они отреагировали быстрее, чем все мы. Их тяжелые болтеры издали львиный рык и гортанно застучали, дергаясь, грохоча и стреляя по магистру войны Империума, и каждый болт находил цель. Заряды рвали броню и плоть Хоруса — однако рвение Пожирателей Миров мало что дало, лишь обрекло на смерть раньше остальных. Сокрушитель Миров снова качнулся, одним ударом отшвырнув прочь четверых из них. Они беспорядочно покатились по палубе. Я ощутил, что Угривиан умер еще до того, как успел удариться об пол.

Мы нарушили строй. О боги пелены, конечно же, мы нарушили строй. Мы не побежали, однако нарушили строй и стали отступать, рассеиваясь но периметру комнаты, чтобы спастись от боевой булавы разъяренного выходца с того света. Мои рубрикаторы, двигавшиеся гораздо медленнее живых воинов, отходили назад величавой поступью, разряжая в клонированного примарха магазин за магазином преображенных варпом зарядов. И все же продолжали гибнуть при каждом взмахе булавы. Выстрелы раскалывали черный керамит примарха и срывали с его костей куски плоти размером с кулак. Ауру Хоруса пронизывала боль, но он продолжал сражаться.

Я метнул в него энергию. Метнул молнию. Метнул панику, ненависть и злобу в облике кипящей стрелы мутагенного пламени варпа. Она разорвала остатки его силового поля, с хлопком бича вытесняя воздух, и испарила кожу с волосами на голове. Не более того. Я был слишком слаб, а он — слишком, слишком силен.

А затем он напал на меня. Я поднял Саэрн, но лишь для того, чтобы оружие выбили у меня из рук, и оно заскользило по грязному полу. Сапог Хоруса смял мой нагрудник, швырнув меня на палубу. Нога примарха обрушилась вниз, придавив меня, и я почувствовал, как осколки керамита впиваются мне в легкие. Я не мог дотянуться до своих карт, чтобы призвать связанных со мной демонов. Сейчас я мог только мечтать об Оборванном Рыцаре.

Нефертари взмыла в воздух, промчавшись мимо примарха и замахиваясь клэйвом. Она превратилась в блестящее размытое пятно, двигаясь быстрее, чем мне когда-либо доводилось видеть. Достаточно быстро, чтобы вилять между проносящихся рядом с ней болтов, и достаточно быстро, чтобы распороть щеку примарха, рассекая половину мышц на его обугленном лице. Но он уклонился вбок. Смертельный удар Нефертари прошел мимо цели. Женщина, которая убивала военачальников из легионов, не уронив ни единой алмазной капельки пота, промахнулась. Хорус был слишком быстр, даже для нее.

Я вскрикнул — не из-за собственной боли, а от того, что увидел дальше. Рука примарха сомкнулась на лодыжке Нефертари, извернувшейся в воздухе для еще одного удара, и Хорус бросил эльдарскую деву на палубу. Я скорее почувствовал, чем расслышал, как слабые кости ее крыльев переломились, будто хворост под ногой лесника. Из моего сознания полностью пропало ощущение ее присутствия. Мертва или без сознания — я не знал, что именно. Это само по себе ужаснуло меня. Она могла быть мертва, убита этим полубогом, а я был слишком слаб, чтобы узнать наверняка.

Следующей он сокрушил Гиру. Моя волчица-демон метнулась к его горлу. Ее когти вспороли его нагрудник, а челюсти сжались на стыке мышц шеи и плеча. Она находилась на линии огня и была беспомощна. Выпущенные с дюжины направлений болты рвались внутри и вокруг ее тела, перемалывая шерсть и плоть. Но она держалась. Держалась, чтобы не дать Хорусу прикончить меня, и при каждом щелчке челюстей, при каждом рывке головы раздирала ткани с сухожилиями.

Сокрушитель Миров разорвал хватку Гиры и раздробил ей череп, уронив волчицу на палубу, словно кусок разделанного мяса. Половины ее головы просто не было: там образовалась огромная рана и разлилось серо-красное мозговое вещество. Ее смертное тело начало растворяться, и вместе с этим я почувствовал, как ее сущность утекает из моего разума, в точности, как было с Нефертари.

Хорус вновь развернулся ко мне. То немногое, что осталось от его лица, лучилось болью, яростью и ненавистью, заполнявшей широко раскрытые глаза. Я силился подняться, пошевелиться, сделать хоть что-то, но у меня не осталось сил. Сокрушитель Миров поднялся и обрушился вниз.

Еще одна фигура врезалась Хорусу в бок, лишив его равновесия и вынудив отшатнуться в сторону, а в цель ударил новый залп болтерных зарядов. Клинок, который отвел от меня смерть, выбросив ливень искр, был моим собственным клинком, моей секирой, Саэрном, твердо удерживаемым одним из моих рубрикаторов.

«Искандар», — передал тот.

Это прозвучало в моем разуме более отчетливо и реально, чем все, что мне доводилось слышать от пепельных мертвецов с самой ночи их проклятия. Я узнал этот голос.

«Мехари…»

«Искандар», — отозвался он.

Не шипением рубрикатора, а человеческим голосом. Мехари направил мне импульс. К моему вечному сожалению, я был слишком ошеломлен, чтобы ответить.

Он выпрямился.

«Мой брат, мой капитан».

Его голос стал отчетливее. Более уверенным, более решительным. Он снова обратил свой пустой взгляд на Хоруса, которому, невзирая на градом сыплющиеся на него болты, каким-то образом удалось восстановить равновесие и двинуться на нас.

Парные мечи Телемахона вырвались спереди из разбитого нагрудника Хоруса, выбросив фонтаны ядовито-красной крови. Не делая паузы и так быстро, что даже Телемахон не успел выдернуть клинки, Хорус схватился за них кулаком в перчатке, переломил, а затем крутанулся и ударом тыльной стороной кисти отправил мечника через всю комнату. Телемахон врезался в дальнюю стену с характерным раскатистым треском керамита.

Мехари вновь вскинул мой топор, шагнув навстречу бушующему полубогу.

«Прощай», — выдохнул он у меня в сознании.

Сокрушитель Миров прошел сквозь секиру, которую я носил с момента гибели моего родного мира. Саэрн разлетелся у Мехари в руках. Броня рубрикатора взорвалась, словно глиняный горшок, а затем… он ушел. Ушел по-настоящему. Ушел, как Угривиан.

Братья выиграли время, чтобы я смог откатиться в сторону, хотя и недостаточно далеко. Хорус обернулся ко мне, теперь уже полностью утратив природную воинскую грацию из-за злобы и ран. Как он ни пытался, но так и не убил меня. Я оставался в живых, хоть это и стоило мне всего.

Нависнув надо мной, он занес Сокрушитель Миров, готовясь прикончить меня так же, как остальных. Его остановил раздавшийся в суматохе схватки голос. Одно-единственное властное слово, которое пробилось сквозь звуки боя и остановило все. Смолкла даже стрельба.

— Хватит.

За спиной у Хоруса стоял Абаддон. Он не выкрикивал это слово. Он вообще едва повысил голос. Все, что потребовалось Абаддону, — звучавший в его интонации абсолютный авторитет. В своем доспехе Абаддон был таким же, как клон его отца, — как по росту, так и по источаемой ярости. В это темное, последнее тысячелетие имя магистра войны на миллионе планет произносят шепотом, будто проклятие, а многие имперские обыватели (те из них, кому вообще известно о событиях, сформировавших нашу империю) верят, будто Абаддон — клонированный сын Хоруса. Эти суеверные люди не удивились бы, случись им узнать, что в миг, когда они оба стояли передо мной, их можно было различить только по ранам и вооружению. Во всех остальных отношениях они были как близнецы.

Хорус повернулся, размываясь в движении, и Сокрушитель Миров описал дугу быстрее, чем это возможно для оружия с такими размерами и массой. Абаддон не просто парировал удар булавы, он поймал ее. Удержал. Стиснул громадным Когтем, запятнанным кровью бога и Его ангела.

Отец с сыном стояли друг напротив друга, каждый из них ожесточенно дышал в ощерившееся лицо другого. Примарх впервые заговорил. Между его зубов тянулись нити слюны. Зубы были чистыми и нетронутыми, без выгравированных хтонийских иероглифов, как у Абаддона.

— Это. Мой. Коготь.

Абаддон сжал кулак. Сокрушитель Миров переломился точно так же, как Саэрн, разбившись о более могучее оружие. Из-под кос на пальцах Абаддона посыпались обломки металла.

Мне доводилось слышать предания об этом моменте. Возможно, даже вы, в самых далеких глубинах Империума, тоже слышали их. Каждая группировка отражает те события по-своему.

Существует множество рассказов о последних словах Хоруса — о просьбах, с которыми он обратился к собравшимся сыновьям и племянникам; о том, как он произнес славную речь о возможностях в новой эпохе; или же о том, как он молил о пощаде, оказавшись перед клинками юстаэринцев. Есть даже истории, которые клятвенно утверждают, будто Хорус был возвышен благословлениями Пантеона, как в последние дни Терранской Войны, и сами боги воскресили своего павшего чемпиона.

Но я находился там. Не было никаких трогательных последних слов или вдохновляющих речей, а боги, если вообще присутствовали при этом, остались безмолвны и холодны. Жизнь редко дарит нам спектакли, о которых мы слышим в легендах. Так что заверяю вас свидетельством очевидца: божественного чемпиона не одаривали священным перерождением. Абаддон не вершил никакого бесстрастного суда, когда судьба сменила одного магистра войны на другого.

Там были окруженные мертвыми и ранеными клонированный отец и блудный сын, столь похожие, что я мог различить их лишь по ранам и вооружению. По ним, а еще по разным улыбкам.

На остатках лица Хоруса появилась усмешка завоевателя. В единственном уцелевшем глазу вспыхнуло узнавание, подлинное узнавание.

— Эзекиль, — облегченно выдохнул он, словно его посетило откровение — Это ты.

Время застыло. После всего произошедшего я подумал — вопреки всякому здравому смыслу и логике, — что они обнимутся как сородичи.

— Сын мой, — произнес примарх. — Сын мой.

Все пять когтей Абаддона так глубоко вонзились в грудь Хоруса, что вырвались из спины. Косы вытолкнули наружу затупленные обломки мечей Телемахона, и сломанные клинки лязгнули об пол.

Остатки белого мехового плаща, лохмотья которого были накинуты на плечи Хоруса, залило темно-красным. На меня хлынул дождь крови генетического божества. Мне захотелось смеяться, сам не знаю, почему. Возможно, из-за шока. Шока и неприкрытого облегчения.

Штурмовой болтер на тыльной стороне Когтя трижды дернулся, всадив в открытую грудь и шею Хоруса шесть болтов. Они разорвали его изнутри, добавив внутренности к крови, дождем лившейся на тех из нас, кто оставался лежать на палубе.

Так они и стояли — в глазах одного пылало золото, а в глазах другого угасала жизнь. Колени Хоруса подогнулись, но Абаддон не дал ему упасть. Губы Хоруса шевелились, но не донеслось ни звука. Если его последние слова и прозвучали вслух, их услышал только Абаддон.

В тот день мне повезло. Не только потому, что я пережил нежданную и непрошенную битву с полубогом, но и потому, что услышал последние слова, сказанные Абаддоном его отцу. Медленно и плавно отведя Коготь назад, он вытащил лезвия из тела отца, и за миг до того, как Хорус рухнул — за миг до того, как в глазах примарха окончательно погас свет, — Абаддон тихо прошептал четыре слова:

— Я не твой сын.

Это последнее

и самое темное тысячелетие

999. М41

Итак, первая часть нашей истории подходит к концу. Перо Тота может какое-то время передохнуть, пока мои хозяева корпят над этими словами и выискивают среди надиктованных строчек слабость. Но я сомневаюсь, что ему предстоит долгий отдых. Им хочется большего. Им поведали о происхождении Черного Легиона, и теперь они будут расспрашивать о его рождении и первых сражениях, а также о последующих тринадцати Крестовых Походах. Еще так много предстоит рассказать. Так много войн выиграно и проиграно, так много братьев и врагов ушли в воспоминания.

После Града Песнопений пришло Просвещение, когда мы бились с теми, кто не присягал на верность магистру войны и пытался положить конец нашему восхождению. В ту эпоху мы пересекли Империю Ока, завершая Войны легионов путем возвышения над Девятью, и один за другим примархи склонились перед Абаддоном. Некоторые с готовностью, некоторые неохотно, а одного пришлось поставить на колени. Но в конце склонились все. Лоргар, Пертурабо, Фулгрим, Ангрон, мой отец Магнус… даже Мортарион, который ближе всех подошел к тому, чтобы убить нас одним из своих священных моровых поветрий.

А после этого начался наш Первый крестовый поход. В имперских хрониках он значится как первый случай, когда Девять легионов вырвались из Ока и вернулись в Галактику б о льшими силами, противостоя неподготовленному Империуму. Девять легионов помнят его благодаря триумфу при Уралане, где магистр войны заполучил свой демонический клинок, Драх'ниен.

У нас, входящих в Эзекарион, иные воспоминания — или, по крайней мере, у них совершенно другая суть. Возможно, новые регенты Империума не ожидали нашего возвращения и потому были не готовы к встрече с нами, однако не все служители Императора позабыли о его непокорных сыновьях.

Я до сих пор вижу его: древнего короля-храмовника, восседающего на резном бронзовом троне и сжимающего закованными в броню пальцами рукоять своего громадного клинка. Я и теперь помню то, что показало мне тайное зрение: как безграничная гордость и абсолютная вера в нашего прародителя превращают его ауру в бурлящий перламутрово-золотистый ореол.

— Стало быть, ты вернулся. — Его голос был глубок и стар, как само время, однако не надломлен годами. — Я никогда не сомневался, что так и будет.

Он плавным движением встал с трона, выпрямив спину и расслабленно держа в одной руке Меч Верховных Маршалов. К тому моменту он уже был ветераном, прожившим более тысячи лет. Годы оказали на него разрушительное воздействие, но в нем еще пылала жизненная сила.

Затем Абаддон сделал шаг вперед, молча подав нам знак опустить оружие. Он склонил голову в уважительном приветствии.

— Я вижу, время сделало твой доспех черным, как наши.

Древний Храмовник спустился от своего трона на три ступени, не отрывая взгляда от лица магистра войны.

— Я искал тебя. Пока Терра горела в огне ереси твоего отца, я охотился за тобой, денно и нощно. Мне всегда преграждали путь нижестоящие. Они постоянно умирали, чтобы ты мог жить.

Он остановился не более чем в двух метрах от Абаддона.

— Я никогда не прекращал искать тебя, Эзекиль. Ни разу за все эти долгие годы.

Тогда Абаддон поклонился без тени насмешки. Ее не было ни в его глазах, ни в его сердце. Эзекиль всегда любил отважных противников, а никто не был отважнее, чем этот рыцарь.

— Это честь для меня, Сигизмунд.

Они оба подняли клинки…

А потом была Комморра. Та бесконечная ночь, когда мы осадили Темный Город, намереваясь стереть с лица Галактики один из их знатных домов в наказание за то, что те отняли у меня Нефертари. Абаддон не пытался обуздать мое горе и удержать меня под контролем. Он поощрял мою ярость. Восхищался ей. Он приказал Черному Легиону войти в паутину, чтобы поддержать мой лихорадочный гнев. Это — преданность, друзья мои. Это — братство.

Однако все это еще только предстоит.

— Хайон. — Одна из моих пленительниц произносит мое имя, и я улыбаюсь тому, как оно звучит, исходя из человеческой гортани.

Она постоянно задерживается дольше всех, когда прочие уходят, и задает самые насущные вопросы. Она приходит с вопросами, которые важны для меня, а не стремится к очередному сухому отчету о богах, вере, слабости и войне.

— Приветствую, инквизитор Сирока.

— С тобой все в порядке, еретик?

— Вполне в порядке, инквизитор. Вы пришли с вопросом?

— Всего одним. Пока что в своих показаниях ты продолжаешь умалчивать об одном жизненно важном аспекте — ты не сказал, почему сдался нам. Зачем лорду Эзекариона так поступать? Почему ты явился на Терру в одиночестве, Хайон?

— Ответ прост. Я пришел, поскольку я — посланник. Я несу сообщение от моего брата Абаддона, чтобы передать его Императору перед тем, как Повелитель Человечества наконец умрет.

Я слышу, как у нее в горле перехватывает дыхание. Инстинкт заставляет ее ответить еще до того, как она вообще успевает обдумать произносимые слова:

— Бог-Император не может умереть.

— Все умирает, Сирока. Даже идеи. Даже боги, а в особенности — ложные боги. Император — воспоминание о человеке, посаженное на сломанную машину ложной надежды. Золотой Трон отказывает. Никто не знает об этом лучше нас, обитателей Ока. Мы видим, как умирает Астрономикон. Мы слышим, как стихает песнь Императора. Я явился на Терру предать себя в ваши руки не для того, чтобы посмеяться над угасанием Его света, но я не стану и прикрывать правду сладкой ложью, чтобы вам было легче выслушать ее.

— Инквизитор, для меня это не сводки на экране и не списки с цифрами потерь, которые можно сбросить со счетов. Свет Императора угасает по всей Галактике. Сколько флотов и кораблей были утрачены за последние десятилетия из-за того, что Астрономикон мигает? Тысячи? Десятки тысяч? Сколько миров только за последние десять лет возвещало о своем мятеже или же кричало в пустоту, посылая психический зов о помощи? Сколько затихло под покровом варпа, и теперь там не слышно ничего, кроме шагов демонов? Здесь же, на Терре… Вы слышите хоть один из тысяч миров сегментума Пацифик? Четверть Галактики умолкла. Вам известны причины этого? Известно, что за войны они ведут, окутанные безмолвием и тенью?

Какое-то время она молчит.

— Что за сообщение ты принес Императору?

— Оно довольно простое. Эзекиль попросил меня отправиться сюда и предстать перед нашим прародителем, как делали мы, когда Империум был юн. Я взгляну в пустые глазницы Императора и скажу ему, что война почти окончена. Наконец, спустя десять тысяч лет изгнания в преисподнюю, его падшие ангелы возвращаются домой.

— Разве ты не нужен магистру войны в этой войне, на передовых?

— Я нахожусь именно там, где нужен ему более всего, инквизитор.

Я чувствую, как после этих загадочных слов она наблюдает за мной. Она оценивает меня по ним, рассматривает их возможные значения. И, наконец, кивает.

— И ты продолжишь рассказывать свою историю?

— Да, инквизитор.

— Но зачем? Зачем ты даешь своим врагам все, о чем они просят?

Ах, какой вопрос. Разве я тебе не говорил, Тот? Не говорил, что именно она задает существенные вопросы?

— Это Конец Времен, Сирока. Никому из вас не суждено пережить пришествие Багряного Пути. Империум проигрывал Долгую Войну с того момента, как она была объявлена, и теперь мы вступаем в эндшпиль. Я расскажу вам все, инквизитор, поскольку для вас это ничего не изменит.

Об авторе

Аарон Дембски-Боуден — британский автор, начинавший писать для видеоигр и RPG. Он ярый поклонник Warhammer 40,000, еще с тех времен, когда загубил свою первую копию Космического крестового похода, раскрасив модели с усердием восторженного девятилетнего мальчишки. Он живет и работает в Северной Ирландии со своей невестой Кэти, прячась от мира среди пустоты. Его хобби — читать все, что шуршит, и помогать людям в правильном произношении его фамилии.

Содержание

Аарон Дембски-Боуден
КОГОТЬ ХОРУСА

ПЕРВАЯ КНИГА о Черном Легионе

Действующие лица

Две минуты до полуночи

Часть первая ДЬЯВОЛЫ И ПЫЛЬ

Глава 1 КОЛДУН И МАШИНА

Глава 2 СЕРДЦЕ БУРИ

Глава 3 ОРАКУЛ

Глава 4 ОБОРВАННЫЙ РЫЦАРЬ

Глава 5 ГРУППИРОВКА

Глава 6 ПОДОПЕЧНАЯ

Глава 7 ОРЕОЛ

Глава 8 ДВАЖДЫРОЖДЕННЫЕ

Часть вторая АБАДДОН

Глава 9 ВОЗРОЖДЕНИЕ

Глава 10 ПАУТИНА

Глава 11 АСТРОНОМИКОН

Глава 12 «ДУХ МЩЕНИЯ»

Глава 13 ЭЗЕКИЛЬ

Глава 14 ВИДЕНИЕ

Глава 15 СЕКРЕТЫ

Глава 16 СХОЖДЕНИЕ

Глава 17 ПОДГОТОВКА

Глава 18 КОПЬЕ

Глава 19 СЫН ХОРУСА

Это последнее и самое темное тысячелетие

Об авторе